Алекс сделал глубокий вдох и вошел в дом. Горели только небольшие неяркие настенные лампы, поэтому приемный зал казался необычно мрачным, но это хорошо сочеталось с атмосферой траура. В доме было так же тихо и спокойно, тишину нарушали только массивные дедовские часы, которые отсчитывали часы жизни его семьи еще до рождения Алекса. Он подошел к ним и провел пальцами по великолепным инкрустированным узорам, и в его голове всплыли факты: редкие часы времен Георга III, сделанные Кристофером Годдардом в Лондоне в середине восемнадцатого века, с римскими цифрами для часов и арабскими – для пятиминутных интервалов. Механизм был изготовлен часовщиком из «Дженнинз и сын», с девятью ударами колокольчика каждые четверть часа и красивым глубоким и мягким гонгом каждый час. Алекс покачал головой. Как он мог вспомнить все эти подробности о часах и при этом понятия не имел о том, что произошло в его жизни после окончания войны?
– Господин Алекс?
– Часы навеяли счастливые воспоминания.
– Могу представить себе, сэр. Я взял на себя обязанность заводить их, когда вы уехали. Вы всегда очень серьезно относились к этому делу.
Алекс улыбнулся.
– Я много лет упрашивал деда, но он говорил, что разрешит, только когда я стану достаточно высок, чтобы дотянуться до заводного механизма без стремянки. – Он пожал плечами.
– Вам было пятнадцать, сэр.
Алекс повернулся к широкой лестнице.
– Полагаю, моя мать все так же живет в покоях «Лапсанг Сушонг»?
Брэмсон усмехнулся старой шутке.
– Да, сэр, все там же. Она продолжает занимать Восточные покои.
Алекс улыбнулся.
– Пожелай мне удачи.
– Вам она не понадобится.
Он кивнул и начал подниматься по лестнице, но затем стал переступать сразу через две ступеньки, вспомнив, как носился по ней. На первом пролете были комнаты его родителей и его собственные. Он посмотрел направо, где находились его покои, и вспомнил, как играл там в детстве. На втором этаже были покои его братьев и комнаты для гостей. Слуги жили выше, в мансарде, куда вела вторая лестница, которой семья никогда не пользовалась.
Он посмотрел налево, стараясь не смотреть на покои отца и не обращать внимания на навязчивый аромат трубочного табака, который всегда витал в этой части коридора, а возможно, и всегда будет витать. Он отбросил это воспоминание и двинулся в конец коридора, где на мраморном постаменте перед большим окном стояли траурные лилии. Он знал, что завтра мягкий свет проникнет через окно и затопит коридор, из-за чего изысканный шелковый китайский ковер, на котором он сейчас стоит, будет выцветать еще больше.
Он снова сделал глубокий вдох перед дверью покоев матери и тихо постучал. Из-за двери он услышал приглушенные голоса, узнал голос матери, и его сердце дрогнуло.
Дверь открылась, перед ним стояла Эффи, которой теперь было слегка за сорок, хотя выглядела она гораздо моложе благодаря стройной фигуре, узким бедрам и светлым волосам. Она не узнала его, но он ее не винил. Свет был тусклым, и, как и остальные члены его семьи, она считала, что он давно умер.
Он увидел прямую спину матери. Она сидела перед туалетным столиком, и в этот момент время для Алекса остановилось на несколько мгновений. Она втирала в руки крем, как всегда перед сном, и Алексу было приятно видеть, что ежедневные ритуалы помогают ей не сломаться. Отражение в зеркале, которое он видел через всю комнату, было осунувшимся и печальным – слишком худым и горестным, словно вся скорбь семьи Уинтер легла на плечи Сесили. Он надеялся, что ему это только показалось из-за тусклого света лампы, потому что мать выглядела так, словно годы его отсутствия не прошли для нее даром.
Он услышал ее тихий вздох, когда она повернулась. Мать узнала бы своего ребенка в любом воплощении. Не было сомнений, что Сесили Гилфорд-Уинтер знала, кто он такой.
Глядя на него расширенными неверящими глазами, она с трудом поднялась.
– Лекс?
Теперь и Эффи повернулась и смотрела на него.
– Господин Алекс! – прошептала она так же потрясенно, как мать.
Тогда он пересек комнату, не обращая внимания ни на что вокруг, в том числе на то, что вторгаться в женские покои в этот час было совершенно бестактно.
– Да, это я, мама, – выдавил он и крепко обнял ее. Она была словно птичка, хрупкая и невесомая, и он был уверен, что может поднять ее на руки одним движением. Обнимая ее, он услышал сдавленные рыдания.
– Лекс, – повторила она, и в голосе послышалась тревога. – Это и правда ты?
Он отстранился, пытаясь улыбнуться ей ободряюще, но знал, что улыбка вышла кривой, потому что ему плохо удавалось сдерживать свои чувства. Годы воспоминаний нахлынули на него с первого взгляда на китайские мотивы голубой комнаты в голубых тонах и от царившего тут аромата фиалок.
Он смотрел на ее лицо, совсем без макияжа, сморщенное от рыданий, хотя мать редко давала волю чувствам.
– Как? Как? Как? – повторяла она.
Алекс обнял ее, кивнул за ее спиной Эффи, которая тоже плакала, и попытался ее успокоить.
– Я объясню все, что могу. Но расскажи мне об отце.
Она отстранилась, чтобы посмотреть на него, попыталась что-то сказать, но ее душили слезы.
