– Прошло восемь месяцев с тех пор, как ты вернулся, но мне кажется, что ты словно скользишь по замерзшему озеру, стараясь найти самый короткий путь на другую сторону, не решаясь взглянуть по сторонам.
Он подыграл ей.
– Что же на другой стороне?
– Старость, мой дорогой. Ты прожил осень и зиму, едва замечая их, и вот уже весна, и бьюсь об заклад, ты не сможешь даже сказать, когда в последний раз брал выходной, чтобы насладиться ею.
– Скажи яснее, мама.
– Мне кажется, яснее некуда. Хватит так много работать, начни наслаждаться жизнью. Это важно, Алекс. У тебя были ужасные несколько лет, и я не хочу, чтобы ты очнулся и понял, что еще один год прошел! – Мать покачала головой, словно могла с легкостью читать его мысли. – Расскажи мне, что происходит в твоей беспокойной голове.
Алекс не мог дать ей ответ, поскольку не хотел признаваться, что чувствует отчуждение. Он покачал головой и пожал плечами.
Она встала и сжала его руку.
– Я иду спать, дорогой. Обещай, что завтра же начнешь жить. Если представится такая возможность, дать ей шанс.
Он нахмурился, но был рад, что допрос закончился.
Восемь месяцев! Алекс потянулся, услышал тихий хруст в позвоночнике и понял, что просидел за столом все утро, не вставая. Он выглянул во французское окно и увидел ранние луковичные цветы – нарциссы и подснежники, за которыми должны были последовать веселые крокусы Клэрри. Скоро сады Уинтеров превратятся в великолепное воплощение весенней радости.
Справедливости ради, молча рассуждал он, это время дало возможность его семье привыкнуть к переменам, а Дуги – к своей старой роли среднего сына, хотя Алекс сознательно перекладывал все больше ответственности на брата. Теперь братья регулярно встречались, чтобы поделиться своими идеями на будущее, а Дуги отчитывался перед Алексом о различных проектах, которые он теперь возглавлял.
Алекс вернулся к папке документов, которые нужно было подписать, но никак не мог сосредоточиться. Завтра он хотел отвезти их обратно в Лондон. Он поднес перьевую ручку к пресс-папье, но с раздражением заметил, что в ней закончились чернила. Когда он начал заправлять ее, раздался стук в дверь, заставший его врасплох. Рука дрогнула, и чернила плотно забрызгали драгоценный красный платок, который лежал рядом. Он посмотрел на него с ужасом.
– Черт!
– Простите за беспокойство, господин Лекс, – сказал Брэмсон, просунув голову в дверь. Он увидел, что произошло, и подождал, пока Алекс закроет бутылку с чернилами.
– Что-то случилось, Брэмсон?
– Вовсе нет, сэр. К вам посетитель. Мисс Обри-Финч хотела поговорить с вами.
Он нахмурился.
– Со мной? Моя мать дома?
– Нет, Клэрри сегодня отвез ее в Хоув, чтобы повидаться с друзьями. Она не вернется до вечера.
– Ах да, она что-то говорила об этом.
– Мисс Обри-Финч, похоже, тоже знала об этом, сэр, – сказал Брэмсон.
Алекс выглядел озадаченным.
– Она, конечно же, не может приехать сюда только ради того, чтобы встретиться со мной. Это, должно быть, какая-то ошибка.
– Никакой ошибки, сэр, – сухо ответил он. – Я проводил ее в оранжерею.
Он вздохнул, взглянул на платок и почувствовал странное отвращение от того, что на нем были пятна. Он видел крошечные темные пятнышки рядом с тонкой строчкой вокруг сердца. Его удивило, что ему больно было смотреть на это.
– Ну, полагаю, сейчас самое время для кофе, – рассеянно предложил он.
– Уже заказано, мистер Лекс.
– Тогда я сейчас спущусь, – сказал он и подмигнул дворецкому, надеясь, что ему удалось достаточно хорошо скрыть свое состояние.
Выражение лица Брэмсона не изменилось.
– Я передам вашей гостье.
Алекс вышел из кабинета отца – теперь это был его кабинет – и направился в более теплую часть дома, которую освещало утреннее солнце. Гордость его матери, оранжерея, сверкала под яркими весенними лучами, проникавшими через стеклянные панели, из которых состоял потолок, аркой поднимавшийся к безоблачному голубому куполу неба. Колонны с коринфским ордером высились, точно алебастровые часовые, вокруг раскинулись темные, блестящие листья инжира и пальм. Ниже папоротники добавляли более мягкий фон для захватывающих орхидей Сесили с их сложными хрупкими цветами.
Алекс увидел, что Пенни любуется изысканным цветком в форме трубочки, который не был ни розовым, ни белым, а как бы слегка розоватого оттенка. Алекс не мог не заметить аккуратную фигуру и изгиб груди кузины, склонившейся над цветком.
– Красиво, правда? – Он застал свою гостью врасплох и улыбнулся. – Мама очень гордится своей ванильной орхидеей. Мало кому удается вырастить ее за пределами субтропиков.
– Я не слышала, как ты подошел. Война, видимо, научила тебя ходить бесшумно.
Он кивнул.
– В этом ты права, Пенни… Извини. Теперь тебя нужно называть Пенелопа, не так ли? – Он прошелся по черно-белым плиткам и аккуратно чмокнул ее в обе щеки.
– Пен подойдет, – охотно предложила она, а затем, к его удивлению, покраснела. – Надеюсь, ты не против, что я зашла?
– Ну что ты, – легко солгал он, не желая ее обидеть. – Ты оживила в остальном скучный день. Я имею в виду, скучный день в офисе. Здесь довольно неплохо.
