Понятые были те же, что и при первом обыске, — Волощук и Кузьма Алексеевич. Решетняк взял в помощь одного из оперативников, сидящих в засаде около дома.
Пока Валентина возилась с замком, подполковник распорядился, чтобы Потапов произвел контрольный осмотр чердака и кладовки. Это нужно было на тот случай, если сам Решетняк в прошлый раз что-либо просмотрел. Взятый из засады лейтенант Голубцов получил задание тщательно исследовать двор.
— Ну, вот тебе, Грицько, картины, — произнес Решетняк, первым входя в комнату и обводя широким жестом стены, на которых висело несколько запыленных картин в рамах.
Проценко быстро оглядел их. Все это была обыкновенная мазня художников-самоучек, какую можно найти на любом базаре. Исключение составляла лишь одна картина, изображающая группу мальчишек, купающихся в маленькой речке.
— Это тоже моя картина, — указав на нее, проговорил Проценко, — и тоже из тех, пропавших. На обороте должна быть моя подпись. Я всегда подписываю не с лицевой стороны, а на обороте.
Решетняк снял картину со стены и повернул ее тыльной стороной. 1 — Вот, — ткнул Проценко пальцем в сделанную масляной краской подпись и дату.
Подпись была замысловатая, но все же Решетняк и понятые разобрали, что действительно написано "Проценко".
Зоркий же глаз художника рассмотрел на парусине еще какие-то едва видимые следы. Проценко поднес картину к самому окну, долго вглядывался в ее тыльную сторону, то снимая, то надевая очки, и наконец заявил:
— Здесь что-то еще написано, но прочесть невозможно, стерлось.
Вооружившись лупой Решетняк убедился, что Проценко прав. Парусина хранила следы какой-то надписи, сделанной не то краской, не то чернилами. Можно было разобрать лишь одну большую букву «Т», написанную очень толстой кистью. Ширина линий достигала полутора сантиметров.
— Откуда у вас эта картина? — обратился Решетняк к Валентине.
— Откуда-то мать принесла.
— Мы заберем ее, — сказал Решетняк, делая отметку в протоколе обыска. Завтра прочтем стершуюся надпись.
Спустившийся с чердака Потапов доложил, что ничего нового он не нашел.
Никакого результата не дал и осмотр двора.
Как только захлопнулась дверь за Проценко и Решетняком, Алла вызвала к себе Шуру Бабенко. Ей не терпелось рассказать закадычному другу обо всех новостях сегодняшнего дня.
Она высунулась в окно и оглушительно свистнула. В этом способе связи было одно неудобство: Алке хотелось пооткровенничать лишь с одним Шурой, а на свист, даже еще раньше его, выкатился во двор Лелюх.
Что-то дожевывая на ходу, Васька приветственно замахал рукой и резвым галопом направился через двор к Алкиному подъезду. Шура догнал его уже на площадке второго этажа.
— Ты чего так торопишься? — иронически спросил Шура, открывая дверь.
— Звали, — буркнул Лелюх и, ловко нырнул в приоткрытую Шурой дверь. Добрый вечер! Добрый вечер! — очень радостно прокричал он, теперь уже уверенный, что в гости он все-таки попал. — Вот мы и приш…
Обеспокоенный его неожиданным и стремительным появлением, Сокол издал глухое, угрожающее рычание. Проглотив конец фразы, Лелюх оторопело смотрел на собаку.
— К… к…акой песик! — пробормотал он, пятясь к двери. — Овчарка!
Обойдя стороной Шуру, Васька скрылся за его спиной, а оттуда, ободрившись, попытался наладить с псом дипломатические отношения.
— Фють! Фють! — начал он присвистывать.
Подхалимаж успеха не имел. Соколу не нравилось ни то, что Васька отступал к двери и пытался прятаться, ни то, что он начал свистеть. Так уж получается у собак: они всегда подозрительно относятся к тем, кто их боится или заигрывает с ними.
Глухо урча, Сокол подошел к обомлевшему от страха Ваське, обнюхал его и невозмутимо улегся у самой двери в комнату.
Васька попытался пробраться мимо пса к выходу, но Сокол выразительно наморщил нос и оскалил зубы. Лелюху пришлось спешно ретироваться.
— Ты чего, Сокол? Нельзя! — вмешалась Алла. — Это свой. Свой. Понимаешь?
Сокол либо не понимал, либо не хотел согласиться с тем, что Васька «свой». Не признал он и Шуру Бабенко. Не могла убедить собаку и вызванная на помощь из соседней комнаты Ольга.
Сокол позволял беспрепятственно входить и выходить из комнаты Ольге и Алле. Стоило же кому-либо из мальчиков двинуться к двери или к окну, он предостерегающе рычал и щелкал острыми клыками.
Девушки ходили свободно при Решетняке и в понятии пса были «своими», а ребята были люди неведомые, и их без специального разрешения выпускать не полагалось. Тем более, и вели они себя, с точки зрения Сокола, явно подозрительно.
— Вот здорово! — восхищался Шура. — Вот дрессировочка! Это того подполковника милиции, что вчера был?
— Нет, это теперь мой, — с гордостью ответила Алла, — чистокровная овчарка.
— Конечно, — обрел наконец дар речи Лелюх, усаживаясь на диван и на всякий случай подбирая под себя ноги, — умненькая собачка… А… а как же… Мне домой надо.
— Сейчас мы его выманим в другую комнату и запрем, — решила Ольга.