Проходит часа два. Вдруг слышим в доме крик. Вылетает на крыльцо Шульц, подбегает ко мне, хватает за грудки и прямо в глаза пистолет тычет.
Он по-русски умел неплохо говорить а тут со зла мешает немецкие слова с нашими, и я долго не мог понять, чего он вызверился. Но наконец разобрал. Оказывается, он спал, а в это время у него украли какую-то икону, картину и книгу.
Я, по правде сказать, удивился. Немец хапуга был, но безалаберный. Мы с Кривым сколько раз у него тягали и деньги и вещи, и никогда он не бушевал, а тут из-за каких-то пустяков из себя выходит, Я ему так и скажи:
— Не извольте, дескать, беспокоиться. Подумаешь, добро. Я вам через час сотню икон и машину книг организую.
Он кричит: "Ты есть болван! Ты есть швайн!" — ну «свинья», значит. И опять в нос пистолет сует и требует, чтобы я отдал пропажу.
Я вижу — стрельнет: не в себе немец.
— Не брал я никаких икон. На кой они мне нужны. Не иначе, Самойличиха унесла.
Насилу ему втолковал, что приходила его компаньонка и унесла какой-то узел.
Тогда он нам приказал за ним идти и бросился как есть, неодетый, к дому Самойличихи.
Та во дворе была. Нас увидела издали и, не дожидаясь, пока мы подойдем, бросилась бежать. Шульц — стрелять, да с третьего либо с четвертого выстрела и снял ее Когда мы подбежали, она уже мертвой была. Шульц, а за ним и мы — в дом.
Более чем полсуток Шульц все обыскивал и ничего не нашел. Он на себе волосы рвал. Потом он нашего начальника полиции на помощь вызвал. Стали вместе искать и не нашли. Из их разговоров я понял, что икона какая-то особенная, а на книге "Три мушкетера" написано, где еще такие картины партизаны спрятали.
— Да, но книга-то пропала? — разочарованно протянул Коршунов.
— А вот и нет. Слушай дальше. В аккурат на другой день Шульца прямо около дома партизаны убили. Кривой-то после ранения был как бы в отпуску. Ну, когда мы с ним увидались, я ему о всех происшествиях и рассказал. А Кривой с этой Самойличихой тоже кое-какие дела обтяпывал. Знакомы они были давно, еще до войны. Недели за две до того, как Шульц застрелил Самойличиху, Кривой был у нее в гостях. Выпили, разговорились. Между прочим, она советовала Кривому что поценней подальше прятать. Гитлеровцы-то с нами не стеснялись: понравится какая вещь, у полицаев отбирали так же, как и у иных прочих. Сама же Самойличиха похвасталась, что у нее в доме есть такие похоронки, что, если даже дом сгорит, они останутся и что спрятано уцелеет.
— Искали вы? Нашли? — снова вскочил Коршунов.
— Мы-то бы искали. Все б перерыли, а нашли, да не пришлось.
— Почему? — удивился Коршунов.
— Не от нас зависело. Через день фашисты тикать с Кубани начали. Ну, с ними и мы еле ноги унесли. Побыли мы на Украине. Глядим — дело табак. Хозяев наших лупят в хвост и в гриву, а нашему брату полицаю с каждым днем жить все опаснее. Да и выгодного стало мало. Ну, мы с Кривым и решили утечь, пока живы. Утекли. Спрятались. Дождались, когда русские вперед продвинулись, и оказались уже на советской территории. Решили мы подальше от родных мест подаваться. Туда, где нас знали меньше. Доехали до Свердловска. А тут нам враз и не повезло — засыпались. Опознал нас какой-то милицейский майор. Вот нам и пришлось за то ростовское дело отвечать… Все же получили за него высшую меру. Да тут, на наше счастье, победа над Гитлером. На радостях нам расстрел десятью годами заменили.
…Уставший рассказывать майор Сомов подошел к маленькому столику. Налил стакан воды и стал маленькими глотками пить.
— Что же дальше? — не вытерпел Проценко.
— А где же этот Кривой? — спросила Ольга.
— Кривой был немолод. Он умер естественной смертью еще до знакомства Князя с Коршуновым. А дальше было вот как. Князь и Коршун быстро договорились о совместных действиях и начали разрабатывать детали своего плана.
Все было решено, и вдруг жизнь перепутала их планы. Коршунов подпал под амнистию и был освобожден, Князю же оставалось отбывать еще несколько лет тюремного заключения: на осужденных за бандитизм амнистия не распространялась.
Амнистия была объявлена настолько неожиданно, что Князь и Коршун даже поговорить как следует не смогли.
Когда Коршунов оказался на свободе, все его мысли были заняты спрятанными картинами. Поэтому он направился в Краснодар.
В Краснодар он хотел приехать «чистым», чтобы никто не знал о его судимости за жульничество. Это облегчило бы ему поиски партизанского клада. Кроме того, он решил, что лучше всего в Краснодаре ему было объявиться художником. Это давало возможность безопасно узнавать все о пропавших картинах.