Однако церковь Эдессы и Сирии подарила христианскому миру далеко не одну только красивую легенду об изображении на полотне. Наследие, оставленное ею Вселенской церкви, многосторонне и не всегда отвечает представлениям западных христиан. Во времена, когда поколения епископов и ученых, от Игнатия до Оригена, возводили на фундаменте христианской веры господствующую кафолическую церковь, с востока, из среды сирийского христианства, часто раздавались голоса, вызывавшие у западных соседей подозрение и осуждение. Первым видным деятелем Сирийской церкви, чья жизнь и труды поддаются точной датировке, стал воинственный прозелит из Месопотамии середины II века, в поисках знаний добравшийся до самого Рима и известный в греко-римском мире под именем Татиан. Вслед за Иустином Мучеником, своим римским наставником, Татиан отстаивал древность христианства столь ревностно, что заслужил от кафолических христиан неохотную хвалу: «Лучший и полезнейший из его трудов», – писал о нем почти два века спустя Евсевий. Однако независимое мышление навлекло на Татиана обвинения в гностической ереси валентинианства.[348] Вполне возможно, что это был навет, призванный его опорочить. Крупнейшим научным проектом Татиана стала гармонизация (Диатессарон) четырех евангелий: оценивать этот замысел можно по-разному, но сам факт, что Татиан выбрал для работы именно четыре евангелия, признанные кафолической церковью, показывает, как далек он был от гностических вариаций на евангельские темы.
Диатессароном пользовались многие. Пергаменный фрагмент его найден в развалинах Дура-Европос; а один из вариантов гармонизированного евангелия прожил достаточно долго и через пять столетий был переведен на арабский и персидский языки.[349] Со временем престиж четырех евангелий отправил сочинение Татиана в архив; однако в то время многие христиане не понимали, зачем пользоваться четырьмя разными, да еще и кое в чем не согласующимися друг с другом версиями одной и той же Благой вести. В эпоху, когда по меньшей мере одна Сирийская церковь на северо-востоке Средиземноморья пользовалась собственным евангелием, совершенно не совпадающим с четырьмя каноническими, имела смысл попытка составить для богослужебного использования единый текст.[350] Кроме того, гармонизация евангелий могла стать сильным орудием против Маркионова минималистического подхода к священным текстам: учитывая особую близость многих сирийских христиан к иудейским корням христианства, антииудейские взгляды Маркиона в Сирии должны были казаться особенно неприемлемыми.[351] Несмотря на безупречно антимаркионистскую линию Татиана, христианская цензура последующих веков не позволила ни Диатессарону, ни большей части других трудов Татиана дойти до нас целиком. Судя по сохранившимся свидетельствам, самое худшее, что можно сказать о Татиане, – он был энтузиастом того мироотрицающего настроения и образа жизни, который в следующем столетии выкристаллизовался в монашество. Приверженность сирийца II века аскетическим ценностям – явное указание на то, что корни монашества следует искать не в Египте, как то принято, а в Сирии. Проблема Татиана была в том, что с точки зрения истории христианства он оказался не в том месте не в то время.[352]
Более определенные разногласия с Западной кафолической церковью возникли у Бар-Дайсана (в греческой транскрипции Вардесан), младшего современника Татиана, жившего в конце II века. Некоторые источники рассказывают, что Вардесан, как и Татиан, создал собственную версию евангелия (если такое евангелие и существовало, оно полностью утрачено); он так же яростно сражался с Маркионом, но позднейшими авторами тоже был обвинен в ереси. Вардесан отрицал учение о телесном воскресении из мертвых, впоследствии ставшее официальным церковным догматом, и в связи с этим отрицал телесные страдания Христа при распятии. Едва ли стоит удивляться тому, что в конце IV века куда более православный (во всяком случае, в собственных глазах) сирийский богослов Ефрем видел в Бар-Дайсане «учителя Мани».[353] Однако Ефрем отдавал должное своему еретическому предшественнику в одном важном отношении: он заимствовал ритмы и мелодии Вардесановых гимнов, добавляя к ним новые, богословски безупречные слова, ибо красота Вардесановых песнопений «и по сей день услаждает людские сердца».[354]
