Кумраниты были настроены куда более мистически, нежели победившая ортодоксальная церковь и даже нежели победивший раввинистический иудаизм. Лука искажал взгляды своего учителя Павла не в пользу Иакова Праведника, а в пользу основателя иудейского монотеизма – Иеремии[12].
Приземленный, прозаический тон повествования Луки, крайняя скудость чудес, вполне реалистические описания апостола Павла, скрывающегося от бушующей в эфесском театре толпы, – это вовсе не раннее безыскусное христианство, которое впоследствии было расцвечено буйными гностическими фантазиями. Ровно наоборот, безыскусность Луки – это его реакция на «басни и родословия бесконечные», на рассказы Иоанна Богослова о всемогущих колдунах, которые умеют убивать огнем из уст своих и которые насылают на врагов неурожай и засуху, на историю об Иисусе, сияющий лик которого изгоняет торговцев из Храма.
Главным и фундаментальным обещанием гностицизма было, в конечном итоге, обещание бессмертия души, а не физического воскресения тела.
Это обещание, как совершенно справедливо заметил один из основателей ортодоксии Юстин Мученик, было несовместимо с монотеизмом. «Души и смертны и подвергаются наказанию, ибо если бы они были безначальны, то не грешили бы», – писал он{482}. Именно поэтому Юстин еще в 150-х гг. отказывался признавать бессмертие души и отказывался считать христианами тех, кто «не признают воскресения мертвых и думают, что души их после смерти тотчас берутся на небо»{483}.
История церкви была историей борьбы с гностицизмом.
Она была историей борьбы с идеей о том, что человек может стать Богом. Богом был только один человек – Христос, – говорила церковь, – и верующим остается только следовать за ним и слушаться епископов. После вознесения Иисуса права Бога на земле перешли к церви.
Сначала церковь в лице Иакова боролась с негодным колдуном Симоном Волхвом/Павлом, который провозглашал себя новым Христом. Она боролась с гнусными сторонниками гностика Валентина, которые верили в Иисуса, но отказывались подчиняться епископам. Ее отцы писали императорам доносы на негодяев, которые созывают свои радения без одобрения начальства и, стало быть, непременно занимаются на них свальным грехом и поедают младенцев.
После победы церковь от слов перешла к делам. Епископ Раббула разбирал на камни церкви маркионитов. Магнус Максимус сжигал присциллианистов. Церковь уничтожала богомилов, катаров и альбигойцев. Император Алексей Комнин отказался от руководства крестовым походом, потому что у него были более насущные дела: ему нужно было вырезать 100 тыс. павликиан, проживавших на его собственной территории и бывших его собственными налогоплательщиками. Эта политика, собственно, и погубила империю ромеев.
Несмотря, однако, на то что ортодоксы преследовали гностиков сначала словом, а потом огнем и мечом, – они щедро заимствовали у них при каждом очередном изменении церковной доктрины.
Они позаимствовали у них Троицу и св. Софию. Они позаимствовали у них институт монашества и самое слово «монах», которое было одним из самоназваний гностиков. Они заимствовали, в конце концов, и не без сложностей, идею спасения души, а не просто воскресения тела, – ту самую идею, которую клеймил один из основателей церковной ортодоксии Юстин Мученик.
При этом ранние кумранские представления о самих себе как об
В этом сочетании агрессии с мистикой нет ничего удивительного. Посмертное блаженство души стало главной надеждой ассасинов и религиозных фанатиков именно после Кумрана. Патент на идею Рая для шахидов был выдан именно там.
Именно мистическая составляющая милленаризма и позволяла членам секты вести вербовку среди самых широких кругов и постоянно колебаться в нужную для выживания сторону между диаметрально противоположными толкованиями обещаний Мессии.
Каждый раз, когда милленаристы обращались к простакам и народным массам, они рассказывали про десять тысяч кистей винограда. Каждый раз, когда они обращались к элите, они рассказывали, что виноград – это метафора.
Даже ортодоксы грешили этой особенностью. В полемике против гностиков они всегда напирали на то, что Царство Божие носит совершенно материальный характер. Праведники, уверял Ириней Лионский, будут царствовать «в том же создании, в котором они получили плоды страдания своего и были умерщвлены»{484}.
Однако стоило ортодоксам обратиться к правителям, и они заимствовали чисто гностические аргументы и тут же заявляли, что Царство Божие не от мира сего. «Когда вы слышите, что мы ожидаем царства, то напрасно полагаете, что мы говорим о каком-либо царстве человеческом», – заверял Юстин Мученик{485}.
