Денисенко приблизил к нему лицо и почти зашипел. – Какой Щигров, товарищ? Мы все, до последнего человека, геройски погибли, выполняя приказ товарища Ульянова-Ленина. Вечная нам память! А если какой Лазарь вдруг ненароком воскреснет, то ему прямая дорога в трибунал.
Пржевальский склонил голову на другое плечо – Плевать, дружок. Я обещал Евдокимову два дня ждать тут. А ты, я ведь тебя не держу, хочешь – уходи.
Наконец все было готово. Поезда медленно переползли на заброшенную ветку. Ремонтники повыдергивали костыли из шпал, и разобрали путь, сняв с каждой стороны по три рельсы и закинув их на платформу. Поезда осторожно двинулись в глубь леса и скоро исчезли в нем.
9.
- Полная и абсолютная херня. – сказал командир Железнопролетарского полка, бывший студент Технологического института, бывший поручик Александр Трофимов, покидая купеческий клуб, где только что закончилось совещание новорожденного военного совета Щигринского укрепрайона.
- Ты отменил приказ Матецкого. – спросил комиссар Пелтяев. – Зачем?
- Затем, что станцию Незванку оборонять силами одной роты Евдокимова невозможно.
- Когда то, что ты сделал, станет известно Матецкому или в штабе армии, ты можешь стать к стенке.
Трофимов остановился. – Боюсь, что к стенке мне придется встать все равно. Вопрос только в том, кто сделает это раньше, красные или белые.
- С таким настроением лучше сдать командование полком.
- С таким настроением я им год командую. И ничего. – Трофимов остановился, примериваясь, как бы лучше перейти улицу, раскисшую после ливня, но, не найдя подходящего брода, пошел прямо.
- Ты мне лучше, комиссар, скажи, когда окончится война, то куда мы этих всех вождей девать будем? То есть, они же по-людски ни одного дела не сделают, кроме как именем революции и под угрозой расстрела.
Пелтяев пожал плечами. – А куда они всегда деваются, после всякой войны? Кто в армии останется, а кто перейдет на мирные рельсы.
- Ну да, умных перебьют, храбрые сами погибнут, а эти – перейдут на мирные рельсы. Вот это оно и есть, что меня пугает.
- А ты как хотел? – удивился комиссар. – Революционная война, революционные вожди. По другому не бывает. Но, ничего, вряд ли мы это увидим.
Это предположение почему-то привело Трофимова в хорошее расположение духа. – Что да, то да!
Но комиссар не разделил его веселья, было видно, что какие-то мысли на эту тему мучили его, и теперь он торопился высказать их, словно боялся, что другого такого случая не представится.
- Тут ведь одно надо помнить. Жизнь, она, Саша, штука такая. Ее всегда не хватает, да и ту норовят урезать. Вот говорят, Деникин, Антанта, а хуже враг, тот, который ближе стоит, больнее укусит. Может, вот, пока я с тобой беседую о вождях, меня уже тифозная вошь укусила, которая и окажется мой главный враг, потому, куда ж главнее, если я от нее погибну? Или нынешней ночью стукнет тебя из обреза какой-нибудь гимназист, и что тебе Матецкий? И где Москва? И со свободой так же. Было у нас самодержавие, ну, скинули царя. Теперь белые. Победим и их. А там дальше что будет? Свобода?
Трофимов усмехнулся. – Свобода полной не бывает.
- Да, знаю. – отмахнулся комиссар. - Ну, тогда так, где ее предел положен? Какими обстоятельствами?
– Обстоятельства бывают внутренние и внешние.
- Внешние, понятно. Враждебное окружение, тут выше головы не прыгнешь. Я про внутренние говорю. Ну, партийная дисциплина.
- А, чего, война, иначе не бывает. – Трофимов не мог понять, куда гнет комиссар. – В Кремле тоже не дураки сидят.
- Всякие там сидят. – сказал Пелтяев и задумался сказанному. – Одна надежда – не дураки. А вдруг дураки? Или окажутся дураками? Не сегодня так завтра. Почему нет?
Трофимов засмеялся. – Это запросто. Власть штука такая.
- Зря смеешься. У него голова дурная, а у меня партийная дисциплина. И я его распоряжения обязан выполнять. А не выполню, вот как ты сегодня. И что? К стенке. И ведь он-то по другому это дело себе представляет. Дураком-то я скорее могу оказаться. А раз могу, значит, должен. А с дураком и обращение дурацкое. Хомут на шею и цоб-цобе. Дураку свобода не положена.
- Что-то мудрено у тебя выходит - сказал Трофимов.
- Мы многое себе позволили. Но это еще не настоящая свобода. А настоящую мы отдали под залог светлого будущего. И вот, я думаю, а вдруг не стоит оно того?
- Я тебя, что, должен за советскую власть агитировать? – изумился Трофимов. – Ты коммунист, член правящей партии, уж разберитесь там как-нибудь со светлым будущим.
- Я не о том. - Комиссар устало махнул рукой. – Да, ладно, бог с ним со всем. Ты меня не спрашивал, я тебе не отвечал.
10.
