«151-й» – это отдельная песня. Маленький цех-придаток, грустный кораблик-мизераблик, прилегающий к большому основному зданию, где мы все работаем. Делают там «триацетат целлюлозы и сложных эфиров», как гласит табличка на обшарпанной двери. Народец там немногочисленный, но каждый в отдельности тот еще фрукт. Запускаются они всего лишь раз в полгода, напряженно работают пару недель в три смены, бегая как персонажи мультфильмов Миядзаки, среди ядовитых испарений серной кислоты и ксилола, который воняет отчаянно и кисло, проникая в самые застенки нутра. Пожилой аппаратчик Благов любит повторять, что ксилол из организма выводится только спиртом и поэтому после смены необходимо залудить грамм «двести писят». Благов – маленький коренастый мужичок под 60. Уже получает пенсию, заработанную трудовым стажем на вредном производстве.(Отработанные десять лет сокращают срок выхода на пенсию на десять же лет). Благов немногословен и любит важничать. Он ходит в широкой старой куртке, лишнего движения не сделает, но свою работу знает. Где надо, подкрутит вовремя краник и проследит за температурой, где надо, проворно присядет на скамейку и хуй ты его сдвинешь. Толстокожий как носорог, он безразличен на истерики Жука, который любит забежать в раздевалку и, бегая вокруг насупившихся с картами в руках над столом, Благова и Волкова, причитать, что «до обеда еще час, мужики, ё-мое, вы чё уж, давайте сделайте вид, щас начальник цеха пройти должен».
Благов едет на завод с другого конца города, он старый брод, и его режим не собьет ни одно похмелье. Хрипящим голосом, отрывистыми фразами он поучает порой студентов или переругивается с Жуком.
В остальное время обитатели «151-го» числятся кто где. Кого-то держат при здании дежурить, электрик Кукушкин старым грачом сидит в своей каморке и бывает, что порой не вылетает из своей каморки на задание месяцами. Студентов Ленара и Лёху отправили к нам на «клей», слесарь Юра Цеппелин, румяный потный здоровяк с большим пузом и улыбкой только что проснувшегося Ильи Муромца тоже ходит по разным цехам, помогая тут и там. Его огромная самодельная штанга стоит в коридоре раздевалки. Он живет с мамой. Его все любят и оберегают от взоров начальства, когда он вмажет, раскапризничавшись вдруг.
Женщин отправляют на смены в соседние здания, где они ночами пьют из банок чай, меняют фильтры на прессах с вонючим фиолетовым коллодием и делают обходы территории. Вот Лариса, жена Жука, красивая женщина в серой телогрейке, моет в коридоре пол, матерясь сквозь зубы. Мы называем её Лузга. Если попасть в прошлое и прийти теплым июльским днем 2008-го года к цеху «151-го», то у главного входа с массивной железной дверью увидишь четыре скамейки, выстроенные в квадрат. Над ними раскинулся плющ, цепляясь за проволоку, ползущий к красной кирпичной стене со сложенными в ней белыми кирпичами в виде цифры «151». Вокруг скамеек растут в клумбах разные неказистые цветочки – попытка женщин завода создать уют среди вони, старого железа и бетона. Мужчины безразличны к этим проявлениям. Перешагивая в кирзачах через клумбы, садятся на скамейки покурить и часто бросают окурки прямо в цветы. Или задевают их, вытаскивая впятером огромную длинную трубу. И матюки в спину не заставят себя ждать – тут же на лавке неизменно сидит Лузга, лузгает семечки, часто отряхивая упавшие кожурки со спецовки. Или курит, ругаясь, может быть оттого, что увидела дымящие из цветочной клумбы бычки. Ей 36 лет. Они познакомились с Жуком на заводе, в этом же цеху. Лузга никому не дает спуску, смущает пристальным взглядом и матом новичков. Нервно курит, ходит по коридорам, громко шаркая в черных заводских ботинках, орёт на выброшенные мимо урны окурки, гремит вёдрами, проклиная работу, начальство и мироздание. Чешет пальцем в ухе, громко хохочет, облизывается, вращает большими глазами, хлопает мужиков по плечу, сгоняет с насиженных стульев ворчащих Благова и Волкова, орудуя шваброй. Отрывисто шагает через мужскую раздевалку, чтоб забрать из железной печки свою банку с супом в обед. Так же яростно ест, с презрением оглядывая разнежившихся после рюмки-другой мужиков. Жена старшего мастера, она ощущает себя причастной к их безалаберности. А те, в свою очередь, шушукаются между собой, что, мол, жена начальника. Но Лузга не выдаст, а Жук не съест – даже если она ему и рассказывает, горячо ругая мужиков, когда они едут после работы домой на старой ржавой Волге, то Жук не скажет об этом мужикам.
Кажется, что «151-й» обволакивает тебя апатией, и надо пробежать 5 кругов по стадиону, чтобы потом прийти в себя.
