— Прекрасно. Я рад, — он внимательно наблюдал, как девочка поглощает мороженое и вытирал невесть откуда взявшейся салфеткой шоколад с ее щек и губ.
— Ты отведешь меня к маме и папе? — спросила она.
— Скоро, — откликнулся он. — Но сначала необходимо, чтобы ты все доела.
— Я доем, — пробормотала девочка. Она внезапно поняла, что очень хочет спать. — Я доем, — повторила она. — Только попозже, можно? Спать хочется.
— Нет-нет, — возразил ее гость. — Надо доесть прямо сейчас.
— Но я хочу спать, — она зевнула.
— Доешь, Тони, — настойчиво повторил он.
— Потом… — она выронила остатки мороженого, и оно шлепнулось на постель.
— Ай-яй-яй, — покачал он головой. — Как неаккуратно, ma chérie…
Голова Тони клонилась к подушке, глаза слипались, и гость осторожно придерживая девочку за плечи, уложил ее и укрыл одеялом. — Вот и хорошо. Спи, детка….
С этими словами он аккуратно вытер пол, закапанный мороженым, поднял сорванную упаковку и, тихо притворив за собой дверь комнаты, вышел.
— Вы знаете, что делать, — и в комнату, где Тони погружалась в бесконечно глубокий сон, вошли двое.
В Сене отражалось ночное небо и редкие звезды. На Париж уже опустилась темень — в третьем часу ночи городское освещение стало совсем скудным, горели только молочно-блеклые фонари на набережной и на безлюдном мосту Неф. Байкер, весь в потертой жесткой коже, стоял, опершись о мотоцикл на мосту, прямо у съезда на набережную Гран Огюстен. Ждал ли он кого-то, следил ли за кем-то? Женщина, пару раз оглянувшись, мгновенно о нем забыла. Она уже полчаса сидела на каменной лавке у парапета и, не отрываясь, смотрела вниз, на реку. Она купила пачку сигарет еще днем и теперь курила одну за другой — пачка была наполовину пуста, только в тот момент, когда она затягивалась обжигающим дымом Gauloises, отпускала тянущая боль в сердце — она боялась подняться с лавки, понимая, что вряд ли дойдет до отеля.
Редкие ночные прохожие косились на нее, затянутую в черный льняной костюм, с косынкой на голове и в темных очках. Время от времени женщина закрывала ладонями уши, чтобы заглушить голос, зовущий ее по имени, с невыносимой тоской и мукой. Она не вернулась тогда на его зов, отказав ему в такой малости, и теперь от собственной жестокости ее начинало тошнить. С того рокового дня, когда она чуть не потеряла мужа, сама едва не рассталась с жизнью и совершила непоправимую ошибку, оставив умирать в одиночестве человека, который ее любил, этот страдающий голос преследовал ее.
Сэр Реджинальд ошибся. Паломничество, совершенное по его совету, вовсе не принесло ей успокоения. Она поехала в Булонский лес и постояла на берегу пруда… «Хотите покататься на лодке, Катрин?» «Я не умею плавать». «Это совершенно безопасно. Я отлично умею грести». Она отправилась в ресторан «L’entracte» близ Пале Гарнье и заказала стейк. «Если б меня ждала женщина, которую я люблю, и которая любит меня — она услышала его мечтательный голос. — Но вы же не будете меня ждать, я прав, Катрин?» Стейк остался на тарелке нетронутым, к немалому изумлению официанта.
Катрин была близка к тому, чтобы сдаться. Но не сдалась. Она отправилась на улицу Скриб. Ей удалось войти в подъезд османовского дома, тот самый, в rez — de — chaussée[313] которого находилась химчистка, где сводили пятно от красного вина с ее любимой юбки, а в пустой мансарде, завернувшись в пальто, она пила пино гри в компании спецагента ФБР. Консьержка любезно сообщила, что мансарда сдается, и выдала ей ключ. Катрин поднялась на последний этаж и зашла в студию. Вот здесь она сидела на высоком барном табурете, и Джош Нантвич вытаскивал шпильки из ее волос. Шпильки сыпались на пол с легким стуком. «Мне кажется, что я люблю вас всю жизнь». «Вы сочли меня легкой добычей? Решили — легла под Рыкова, лягу и под вас?» «Не говоря о том, что вы не оставили мне никакой надежды, ваше обвинение вбило последний гвоздь в мой гроб».
Как бы все сложилось, скажи она ему «Да»? Сознался бы он ей сразу, что никакой он не агент?.. Скорее всего, нет — ведь тогда б она его просто убила. Или себя. Но тогда, чувствуя дрожь в подгибающихся коленях, она призвала все свое благоразумие и проявила максимальную сдержанность. «Холодное вино для холодной дамы». Она сбежала из мансарды тогда. Она, не помня себя от отчаяния, убежала оттуда вновь, кинув изумленной консьержке ключ.
