Значит, он понял, что это было имя. И что ему сказать — она звала человека, который садист, убийца, насильник и которого еще недавно искала полиция нескольких стран?
— Он умер, — тяжко вздохнула она.
— Вот как, — он запустил пальцы в ее густые волосы, все еще влажные после купания в октябрьской Сене. — Значит, мы оба потеряли тех, кого любили.
Любила? Разве можно назвать эту жгучую порочную тягу — любовью?
— Я не говорила, что любила его, — Катрин попыталась отстраниться, но его руки держали ее крепко.
— Ты бы себя слышала, — в голосе мужчины прозвучала насмешка. — И говорить ничего не надо.
— Я не любила его, — повторила Катрин упрямо.
— Ты можешь обмануть меня, — произнес он, помолчав мгновение. — Но зачем обманывать себя? А теперь — довольно. Замолчи. Спи.
В комнату робко заглянуло блеклое осеннее солнце, и Катрин открыла глаза. Она была одна — только подушка справа от нее хранила отчетливый отпечаток чьей-то головы… Катрин прислушалась — нет, она одна, слава богу, этот человек ушел. Уходя, ее ночной гость раздвинул шторы и поэтому свет беззастенчиво явил новому дню раскиданную по полу мокрую одежду и обнаженную женщину на кровати. «Господи! — мелькнуло у нее в голове. — Вдруг он меня обокрал?» Он рылся в ее сумке, видел ее паспорт, теперь он знает, кто она! Катрин приподнялась, готовая вскочить с постели, и тут поняла, что сжимает что-то в кулаке. Она взглянула. Ей пришлось зажмуриться и потрясти головой, дабы убедиться в том, что это не сон и не ночной кошмар… На ее ладони переливалась маленькая жемчужина цвета шампань.
— Мне так жаль Анна, так жаль, — директор Жоэль горестно вздыхал. — Кто бы мог подумать… Кто бы мог подумать. Такой молодой… Такой талантливый…
— Хватит, раскудахтался, — раздался скрипучий голос из глубокого кресла. Там, словно королева на троне, восседала Иветт Шовире[318]. Анне та иногда казалась местным привидением, «Призраком Оперы» — так как бывшая этуаль всегда оказывалась там, где ее, мягко говоря, не ждали. Любимая ученица Лифаря[319], она все еще считала Пале Гарнье своим домом, а себя — его хозяйкой, пусть и на пенсии.
— Вы, мадам, как всегда, жестокосердны, — поморщился мсье Жоэль.
— Жестокосердна? — прошипела Иветт. — Да я просто ангел по сравнению с мерзавцем, отправившего на смерть ту бедняжку. Как ее звали?
— Сесиль Монтес, — вздохнул директор.
— Вот, вот! Я помню ее деда, он танцевал во втором составе аккурат после Освобождения — Габриэль Монтес, правда, звезд с неба не хватал…
— В любом случае, Борис Левицкий не заслужил того, что с ним произошло, — перебил ее директор Жоэль, по опыту зная, что если не остановить престарелую этуаль сейчас, то воспоминания затянуться надолго. — Он сильно пострадал.
— Легко отделался, — цинично отрезала Иветт. — Кстати, почему он уехал? — По контракту, он имел право лечиться за счет Оперы.
— Я был уверен, что нам грозит миллионный иск, — пробормотал мсье Жоэль. — Но, как ни странно, он просто уехал. Заявил, что хочет лечиться в Москве.
— Будь уверен, он неплохо ободрал страховую компанию, — фыркнула старая этуаль. — Он еврей, и своего не упустит.
— Попрошу без антисемитских высказываний в моем кабинете! — с раздражением потребовал директор, но Иветт отмахнулась от него, как от мухи, и обратилась к Анне:
— А вы что думаете, милочка?
Анну покоробило подобное обращение, но поскольку старость она уважала, то осаживать Иветт не стала. «Будем считать, что мадам Шовире чуток выжила из ума», — сказала она себе, а вслух произнесла:
— Если вы спрашиваете, что я думаю о Борисе, то он лучший партнер, с каким я когда-либо танцевала.
— Ах, ах, — закатила глаза старуха. — Впрочем, действительно, он был довольно хорош.
— Что значит — был? — удивилась Анна. — Он жив, относительно здоров. Оправится окончательно через пару месяцев и вернется в московский театр.
— Вы в самом деле полагаете, что для него все будет по-прежнему? — хмыкнула мадам Шовире, — Да полноте! Ни один приличный театр не предложит ему ангажемента!
— Почему?! — ахнула Анна.
— Да потому что он теперь навсегда — премьер, которого вышибли из Парижской Оперы! — дребезжаще засмеялась Иветт.
— Его никто не вышибал, — возразила Анна, но тут ей возразил сам мсье Жоэль:
— Дело в том, моя дорогая Анна, что в вашем мире…
— А именно — в мире балетных, — поправила его старая этуаль.
— Да, да… Сплетни и слухи в вашем мире возникают ниоткуда и распространяются мгновенно. Лучше вам не знать, что балетная молва ему приписывает…
— Что?..
— Например, организацию покушения на самого себя, — хмыкнула Иветт.
— Зачем ему это? — Анна никак не предполагала, что ее приказ Борису покинуть Париж окажется камнем, пустившим по балетной воде такие невероятные круги.
— В целях саморекламы, — пояснил директор Жоэль.
— Но это же несерьезно, — Анна покачала головой.
— Не уверен, не уверен, — в задумчивости директор постукивал карандашом по кожаному бювару. — Все очень странно.
— Странно? — воскликнула Иветт. — Нарушение контракта без объективных причин — вот что странно! И что может быть хуже?
