Да возможно ли так любить?.. Быть отвергнутым вновь и вновь — и продолжать любить — неистово и беспощадно, так, что даже после его смерти она продолжает ощущать эту любовь всем существом, его голос звучит в ее голове, не замолкая, не давая ей спать, перекрывая дыхание. Тогда, в Серебряном бору, как о последней милости, он молил избавить его от мучений, и в этом тоже она ему отказала, толкнув на смертный грех — на самоубийство. Она уже не могла плакать — все слезы были выплаканы давно и теперь только волны тошноты от отвращения и ненависти к себе подступали к горлу. Даже мысли о маленьком сыне, оставленном ею в Лондоне на попечение матери и няни, не могли вырвать ее из отчаяния и безнадежности. Так может, ему, такому маленькому и невинному, будет лучше без жестокосердной и подлой матери? Без матери, вокруг которой только слезы и смерть? Сколько человек уже погибло из-за нее? Может быть, стоит подвести итог этому мортальному списку?..
Он увидел, как женщина на другой стороне моста открыла сумочку и достала из нее записную книжку и ручку. Она в задумчивости грызла колпачок, потом написала несколько слов, но не стала убирать книжку обратно в сумку, а просто положила ее на лавку. Потом поднялась, сдернула с лица солнечные очки. Встала на лавку и, не медля ни секунды, перемахнула через парапет, и только всплеск воды последовал за этим.
«Твою мать!» — он нажал на газ и через мгновение уже был напротив каменной скамейки. Он сорвал с себя шлем и куртку за те секунды, которые ему понадобились, чтобы в два прыжка достичь парапета и броситься в черную воду, поверхность которой была уже спокойной и тихой.
Октябрьская Сена приняла его в стылые объятия. Последний вздох, который он сделал, прежде чем оттолкнуться от парапета моста, застрял в груди куском льда. Высокие сапоги наполнились водой мгновенно и стали тянуть вниз, подобно колодкам. Он медленно погружался на дно. Ничего не было видно — ему только и оставалось, что шарить вокруг себя руками — только вместо человеческого тела, он все время наталкивался на какую-то дрянь — железную арматуру, подгнившее дерево и заросли склизких водорослей. Но наконец, его левая рука коснулась чего-то, на ощупь похожего на ткань, и он инстинктивно сжал пальцы на этой ткани. С трудом отталкиваясь чугунными ногами, он пытался прорваться наверх, к воздуху и мутному свету электрических фонарей, но то, что он зацепил на дне, тянуло его вниз. Еще немного, и он вот-вот потеряет сознание — но именно в тот момент, когда он был готов сдаться и разжать пальцы, поверхность воды словно раздвинулась по чьему-то мановению, и живительный воздух ворвался в его горло, растапливая льдину в груди. Он вытянул на поверхность и свою добычу — оказалось, что он держит ее за полу узкого жакета, а ее голова еще находится под водой. И ему пришлось применить всю ловкость, чтобы перехватить женщину — сначала за талию, а потом, недолго думая, он ухватил ее за волосы — вернее за косу, выбившуюся из тугого узла, в который она была заколота еще несколько минут назад. Так, за косу он и выволок ее на берег — прямо под мост Неф.
Она не дышала — губы были синие и, когда он приложил пальцы к ее шее, то не ощутил ни малейшего биения. Нет, он не позволит ей уйти так просто. Он должен отнять ее у смерти, вновь заставить биться ее страдающее сердце. Приникнув к ее мертвому рту, он вдыхал в него свою жизнь, давил с силой ей на грудь, приговаривая: «Ну, давай, давай, мать твою!». Сколько он бился над ее бездыханным телом? Сколько бесконечных мгновений пролетело, прежде чем изо рта ее выплеснулся фонтанчик мутной воды и она зашлась в кашле? Он с облегчением смотрел, как она содрогается, и постепенно дыхание ее восстанавливалось, а взгляд пустых глаз прояснялся. Наконец, ей удалось сконцентрироваться на незваном спасителе — он сидел рядом, к ней спиной — мокрый до нитки, голый по пояс и выжимал черную байкерскую футболку.
— Ты кто? — услышал он ее хриплый голос по-русски.
— Je ne compends pas…
— Qui vous etês?[314]
— Où est la difference?[315] And speak English, your French is not perfect, you know[316].
— Будьте прокляты! — она затряслась. — Кто вас просил?
— Меня не надо просить. Я всегда делаю только то, что хочу.
— Будьте вы прокляты! — она отвернулась от него и, уткнувшись лицом в песок, зарыдала. — Я не хочу жить и это мое право.
— Конечно. Но я оставляю за собой право не позволить тебе утопиться у меня на глазах. Поднимайся!
— Убирайся вон, — она подняла голову. Темно-карие глаза ее гневно сверкали: — Я все равно сделаю то, что хочу. То, что должна.
— Поднимайся! — он вскочил на ноги и, схватив ее за шиворот, потянул к себе. Но оказалось, что она не может стоять — ее ноги подкашивались, и она, вцепившись ему в плечи, стала сползать вниз. Он едва успел ее подхватить, — Понятно, — пробормотал он. — Ну что ж…
