— Когда в пятьдесят девятом году я вернулась в Париж, моя подруга Моник Гризар ввела меня в свой круг — очень близкий к кино. О, французское кино середины прошлого века! Я познакомилась с Годаром, Трюффо и Шабролем[374] — те еще обормоты были… У нас была веселая компания — талантливые мужчины, красивые женщины, выпивка, сигареты и немножко травки. Да, да, от nouvelle vague[375] изрядно попахивало марихуаной. Мы вели кипучую ночную жизнь, непонятно, вообще, когда те трое снимали кино — видимо, в перерывах между пьянками и эротическими экспериментами. Вот, хорошо, ты уже улыбаешься, а я ведь тоже была молода, мне тогда было примерно, как тебе сейчас… Ах, какое замечательное было время! Молодость… Кстати, Шаброль снял меня в одном из фильмов — в роли меня самой, хозяйки школы танго. Но это произошло гораздо позже, и, подозреваю, он сделал это, дабы отвлечь меня от той гадкой ситуации, в которой я оказалась — меня оклеветали жестоко и многие люди отказывались со мной общаться…
На одной из таких вечеринок, в гостях у Годара — он тогда жил на Монмартре недалеко отсюда — я повстречалась с молодым британским офицером, летчиком — Реджинальдом Скоттом.
— Реджинальд Скотт? — заинтересовалась Катрин. — Сэр Реджинальд Скотт? Который был директором Скотленд-Ярда? Я его знаю!
— Тогда он не носил титула и был просто майором британских ВВС. Ах, как он был хорош! Твой муж напомнил мне его — не внешне, а внутренне — такой же несгибаемый стержень в характере. Но еще Реджинальд отличался непоколебимым чувством долга перед родной страной. Ради которой он мог пожертвовать даже собственным счастьем.
— Так это вы учили его танцевать танго?
— Кто же еще?..
…— Остановите здесь! — Реджинальд протянул таксисту десять франков. — Выходим, darling![376]
Дверца «Рено» распахнулась и на мостовую опустилась изящная ножка, с тонкой щиколоткой и высоким подъемом, обутая в замшевую лодочку на шпильке: — Зачем мы здесь?
После пары бокалов божоле виллаж голос молодой женщины звучал весело, даже, пожалуй, излишне весело.
— Имей терпение, — Реджинальд подхватил ее под руку.
Женщина взглянула на него поверх огромных, словно тарелки, солнечных очков. У нее были умные карие глаза, в обрамлении длинных ресниц. Она огляделась вокруг. Улица, застроенная старинными, но довольно разномастными домами, круто уходила вниз.
— Что это за место? — У Жики вдруг сжалось сердце от неясной тоски.
— Улица Лепик. Неужели не узнаешь?
— А я должна? — нервно усмехнулась женщина тонкими губами, окрашенными ярко алой помадой. — Любишь ты загадки!
— Здесь мало что изменилось со времен «La Rond
— «La Ronda»? Ты шутишь? Это было здесь? — потрясенная Жики чуть пошатнулась. — Не может быть!
— Вот в этом самом доме, милая, — он подтолкнул ее к подъезду. — Здесь прошло твое детство.
Над подъездом красовалась вывеска «Salon de coiffure Chez Susanne Selin»[377]. — Я могу туда войти? — поинтересовалась молодая женщина нерешительно. — Мне б хотелось посмотреть.
— Конечно. Это же просто парикмахерская, — Реджинальд удивился. — Смело заходи!
Легко сказать — смело заходи! Жики помнила очень четко, как однажды ранним июльским утром сорок второго года[378] раздался оглушительный стук в дверь. В комнату, где она, двенадцатилетняя девочка, спала, грохоча сапогами, вошли трое эсэсовцев, вытащили ее из кровати и приказали одеваться. На сборы ее матери дали ровно пятнадцать минут — немецкая педантичность! И начался их с мамой скорбный путь, который закончился в концентрационном лагере Генгенбах[379].
— Чем могу помочь, мадам? — хозяйка, полноватая, вульгарно накрашенная женщина пятидесяти лет, бесцеремонно оглядела Жики с головы до ног. Все — и одежда, и сумка, даже солнечные очки выдавали в посетительнице женщину небедную. И мужчина рядом — явно военный, хотя и не в форме. Каким ветром занесло их в ее заведение? Несмотря на яркую вывеску, парикмахерская явно переживала не лучшие времена — облезлые стены и старые кресла свидетельствовали об этом. — Меня зовут Сюзанна. Могу лично вас подстричь!
Под страхом смерти Жики не доверилась бы мастерству этой coiffeuse[380]. Волосы были предметом ее гордости — длинные, темные, блестящие, отливающие серебром на солнце, словно морские волны. — Как давно вы владеете этим салоном, мадам? — спросила она.
Хозяйка насторожилась: — А вам что за забота?.. Вы кто такие?
Реджинальд за спиной Жики многозначительно кашлянул — и Жики все стало ясно: скорее всего, конфискованное немцами помещение отдали этой петеновке[381], коллаборационистке! Наверняка не за просто так — скорее всего, она спала с каким-нибудь чином из гестапо — такое во время оккупации происходило сплошь и рядом. Но почему ей не обрили голову и не отправили в лагерь после Освобождения? Сменила любовника?
— Я хотела бы осмотреть дом, мадам, — примирительно попросила Жики. Если пойти на открытый конфликт с этой крысой, ее просто-напросто выставят. — Возможно, я куплю его.
