Валерка облокотился о стену и прикурил сигарету. В этот раз что-то бахнуло относительно недалеко – громче других взрывов. Но Валерка привык и сильно не заморачивался.
Подъехала скорая, в дом залетела пара санитаров с носилками. Через полчаса на них выносили дядю Ваню. Сзади шла тётя Оля с какими-то документами.
Валерка, расслышавший такие слова, как «инфаркт» и «поздно спохватились», за ближайший час выкурил почти всю пачку, периодически кидая косой взгляд на пузырь в уголку с насаженным на горлышко стаканом.
Где-то опять бахнуло, но он уже не разобрал, что именно и в каком месте.
– Очнулся? – сверху прозвучал осипший мужской голос.
Картинка была расплывчатая – похожая на вид из окна, запотевшего в пасмурную погоду. Все тело страшно болело от осколочных ранений, особенно правый бок, рука и нога – тоже правые, потому что взрыв пришелся на одну сторону. Я потянулся забинтованной кистью к щеке.
– С лицом всё в порядке, – успокоил меня тот же голос. – Пара царапин, ничего серьезного.
Фигура говорившего наконец прояснилась. Надо мной стоял молоденький солдат медслужбы, чьи глубокие морщины и грубая папиросная кожа не соответствовали возрасту. На войне тело быстро стареет, подумал я и спросил:
– Конечности целые? А то вдруг их нет, и у меня фантомные ощущения.
– Всё на месте. Можешь даже походить. – Медбрат куда-то отошел, потом вернулся с костылями. – Вот, как придешь в себя, сгоняй на свежий воздух – поможет восстановиться.
Я долго и больно ковылял к выходу, блуждая обшарпанными коридорами, вдоль которых лежали носилки с раненными и стояли койки. Где-то далеко слышались прилеты, но бойцы и снующие всюду медики не обращали на них внимания.
Я медленно вышел на улицу, опираясь на костыли. Кругом апокалипсис, разруха, чернота и копоть да грязь с говном. Привезли нескольких раненых – они стонут. Подбежали носильщики. Снова громыхнуло где-то за зданием. Похоже, тот парнишка уже всё, подумал я…
– Этот двухсотый, несите его туда, – обыденным голосом подтвердил мои мысли врач в окровавленном халате.
– Давно здесь? – на скамейке у стены под окном курил сержант лет двадцати, с перебинтованной грудью.
– Не знаю. Не помню. Недавно очнулся, – ответил я, присаживаясь рядом.
Костыли положил рядом с собой, подмышечниками на лавку.
– Лёха.
– И меня – Лёха, – улыбнулся я и слабой хваткой пожал его кисть левой рукой – ещё не окреп.
– Курить будешь?
– Не, я не курю.
– Ясно. Посреди всего этого смертного дерьмища… – он глубоко затянулся и, одновременно выдыхая густой дым, щелбаном отправил бычок в длинный полет, – умудряешься за здоровьем следить?
– Не то чтобы… Привычка просто. Докурился в своё время до чёртиков – легкими блевать чуть не начал. Годами бросал, еле победил.
– Главное – что бросил. А то войну пройдёшь, врага одолеешь, а с обычным куревом справиться не сможешь. Хрень получается.
– Угу.
– А сам откуда вообще?
– Краснодар.
– Почти земляк – Ставрополье. А привезли тебя с какого участка?
– С передка трое суток добирался, потом свои дотащили.
– Ну ты даёшь. С такими-то ранениями?
– Угу. Сам не знаю, как выжить умудрился.
– На всё Божья воля.
– Наверное. Я не очень-то верующий.
– Бывает.
– Нас трое осталось в траншее. Потом дрон появился, но мы его поздно заметили. Артой накрыло. Миху и Вялого убило сразу, меня, вон, там-сям покромсало. Ну, думаю, сейчас придут зачищать, добивать или в плен заберут…
– Плена больше всего боюсь. – Сержант закурил новую сигарету, почесал черными, нестриженными пару недель ногтями грязную щетинистую шею. – Пыток. И трухануть ещё – ад как страшно. Позора боюсь. Лучше сдохнуть.
– Ну вот, значит, лежу, пошевелиться не могу, ни гранаты под рукой, ни автомата под боком. Стараюсь не моргать – мёртвым типа прикинулся. Дрон покружил минут десять и скрылся. Так никто за мной и не пришёл.
– В рубашке родился.
– Ни говори.
Сержант очень быстро докурил вторую и сразу достал третью сигарету, откашлялся, как старик.
– Пролежал, короче, в этой траншеи до вечера, до темна, нашёл в себе силы и каким-то чудом выкарабкался наружу да пополз. Всю ночь полз.
– Одуреть.
– Уже попрощался с жизнью, сто раз покаялся за все что было и что мог набедокурить – но не помню что, и тут голоса слышу. Фразы русские, украинские, польские даже вроде были… – всё вперемешку.
– А ты без оружия.
– А я без оружия. И без «последней» гранаты тоже.
– Одуреть.
– Вижу, коллектор буквально в паре метров впереди. Забрался туда кое-как – хорошо он хламом всяким был заваленный, и поэтому неглубокий, – свернулся на боку калачиком, каким-то вонючим листом железа прикрылся и замер на хер. Больно, аж выть хочется. А шаги всё ближе, базары всё громче… Еле себя не выдал.
– Ай, – сержант обжёг пальцы – не заметил, как уголёк до фильтра дошёл. Раздавил окурок берцем и закурил немедля четвёртую.
– В общем, пронесло и в этот раз. ДРГ – или хрен их знает, кто такие были, – прошла мимо. Слава Богу, думаю.
– А говоришь, неверующий.
Я промолчал.
– Но при этом фартожопый, – сдавил лыбу сержант.
– Ни говори.
Небо за лесом вспыхнуло, далеко впереди раздался хлопок.