Впереди Цитадель. Домов комсостава, располагавшихся по разным сторонам от дороги Север-Юг, проложенной по линии засыпанной когда-то реки, здесь уже давно нет: они стёрты с поверхности беспощадной артиллерией врага. Стёрты не сразу: из окна второго этажа ещё отстреливался политрук со своей женой, в момент, когда из-под груды обрушившейся стены торчали пыльные ножки их мёртвых детей. Последние патроны офицер оставил для жены и себя.
22 июня 1941 года на этом месте дьявол развернул полыхающий филиал ада. Немецкая машина Вермахта в лице 45 пехотной дивизии тупо выжигала жизнь Брестской Крепости. Кирпичи казематов плавились, как воск. Рукотворному возведению преисподней сопротивлялись лучшие из лучших. Уничтожение гарнизона, с планом молниеносного блокирования всех четырех островов и захвата мостов для переправы частей и техники, на что командование захватчиков самонадеянно выделило восемь часов, превратилось в целый месяц ожесточённого штурма и обороны на разных горячих участках. Отдельные очаги смогли подавить только к концу июля – началу августа.
Апрельское солнце пеклó сильнее привычного для этого времени. Клубящиеся облака проплывали по синему белорусскому небу, строго взирая с высоты и читая твои потрясённые мысли. Где-то за ними всегда прячется «клин усталый».
Ещё перед входом в ворота мои внутренности затрепетались. А когда ноги коснулись земли, впитавшей в те дни героическое отчаянье военных и гражданских, сердце сжалось до боли и на мгновение замерло.
Воздух здесь другой, нежели в городе, а ведь совсем близко, за валами, сразу за северной обводкой стоит жилая многоэтажка – и всё там иное, отличное. Если бы я мог подобрать слова к описанию своих чувств… но, кажется, таких слов не существует.
Я ушёл вправо, в сторону западного форта, входящего в часть Кобринского укрепления, где в 41-м находилось расположение 125 стрелкового полка, чьи бойцы трагическим июнем нанесли врагу серьёзный ущерб в живой силе и временно деморализовали напиравшие с яростными воплями группы немцев.
Во дворе казарм, построенных ещё поляками до 1939 года, оказалось тихо и безлюдно. Угрюмые своды арок аппендикса, примыкающего к основному зданию, очерчивали гипнотизирующие входы.
В одном из них, в крайнем дверном проёме, я увидел, как вырисовывается силуэт чей-то фигуры. Огромные шаровидные глаза светились во мраке, как у притаившейся кошки. Фигура шевельнулась, в районе пояса блеснула медная бляха. В следующую секунду сквозь полотно черноты, отделявшей аркаду от внутреннего помещения, просунулась рука, облачённая в грязный хлопчатобумажный рукав. А следом из проёма вырвался такой громкости шёпот, что казалось, его слышит вся округа:
– Ты принёс воды? – прозвучало сипло, затем вырвался сухой кашель.
– Ч-что? – Я немного удивился.
– Лёха… он погиб… там, в подвале. Не дождался воды.
– Какой Лёха? – мой голос прозвучал скованно, во рту пересохло, я не мог интерпретировать смутные ощущения и нахлынувшую тревогу.
– Значит, ты не принес воды, – безнадежно прохрипел голос, и рука погрузилась обратно во мрак.
Не успел я подумать о неуместных розыгрышах, как за спиной раздались короткие автоматные очереди. Птицы, возмущённо крича, покинули насиженные ветки деревьев. Я вздрогнул и, пригнувшись, развернулся: из кустов торчали стволы орудий, а в листве мелькали немецкие каски. Поляну перед казармами пронзил ядовитый возглас, чеканя призыв сильным акцентом:
– Сдавайсь, русски! Сдавайсь!
Ещё одна автоматная очередь в воздух – я согнулся и закрыл голову руками.
Вмиг небо затянуло гарью, и вместо облаков на восток помчались бурлящие сгустки копоти. На поляне образовались гигантские дымящиеся воронки, всюду лежали трупы солдат: большинство – в одних белых рубахах, пропитанных кровью и сажей, некоторые – в нижнем белье, и немало – без всякого оружия.
– Сюда, твою мать! С ума сошёл?! Сюда! – приказал голос из дверного проёма.
Тут же раздался оглушающий свист, и в нескольких шагах левее прилетел снаряд, вырвавший огромный клок земли. Меня окатило взрывной волной, по лицу шрапнелью ударили крупинки почвы, в плече возникло невыносимое жжение. Посмотрев на сочащуюся алой жидкостью рану и окинув себя растерянным взглядом, я обнаружил на теле дырявую в нескольких местах бледно-зеленую гимнастёрку без ремня, а на ногах – шаровары и кирзачи.
– Сюда, сказал, твою дивизию! – вновь донеслось из казармы.
Больше не раздумывая, изо всех сил я рванулся в здание. Позади меня загрохотало так, что в ушах кололо и резало; голова звенела, как огромный колокол от ударов чугунного языка по юбке.
Из окон этажей и полуподвалов казармы в сторону немцев вели огонь остатки 125 стрелкового полка. Все грохотало в чудовищном безумии.
Я ворвался в проём, держась за левое плечо, и меня тут же подхватила чья-то грубая, здоровенная ладонь. В аркаду прилетел снаряд – вход в помещение завалило обломками.
– Сюда, – тащила меня фигура, сердито приговаривая: – Какого хрена только посветлу объявился?