– Да где я счастливая-то? Где счастливая?! Их у меня трое, детей-то: пять, двенадцать и сорок лет, последний – вообще муж. Каждый день – как в зоопарке – ни минуты покоя, кого хочешь затерроризируют. Я дома-то не знаю, куда от них спрятаться, они ж везде находят. Один раз залезла на антресоль, так там, оказывается, последние несколько лет прячется кот! Мы-то думали, что он убежал, а его, оказывается, просто все достали. А теперь, представь – выходные с палатками! Но и это не самое страшное!
Подруга терпеливо молчала в предвкушении чего-то пикантного.
– Я его спрашиваю: «Что же такое случилось, что ты решил переместить свою пятую точку с мягкого дивана на холодную землю?!»
– Наверное, захотел романтики! – не выдержала подруга.
– Ага, щаз-з! – прочавкала Оля. – Оказывается, его школьный друг Вася из алкогольной комы вышел, в которой пробыл последние десять лет! А теперь приглашает нас всех отпраздновать это событие у него в деревне, на озере, где он в прошлый раз в эту самую кому и впал. Проклятое место. Оно в честь какого-то утопленника названо.
– Ужас какой! А ты что, отказалась?
– Хотела! Так ведь он сразу с козырей зашел. У тебя, говорит, два платья с прошлого лета не ношены, мол, случая не было, а тут как раз выдался. А еще завтра в обувном скидки, можно будет присмотреть что-то для похода.
– А ты?
– Я себе такие туфли присмотрела!
– Так ведь в туфлях на природу не поедешь!
– Если он мне их купит, я готова в них на Джомолунгму лезть!
– И все-таки, Оль, ты молодец! Настоящая героиня!
– Шпасибо, – снова прочавкала женщина.
– А чего ты там все время жуешь?
– Отъедаюсь перед поездкой. Муж сказал, что в походе сам готовить будет, мол, картошка в золе, рыба с озера, щи щавельные, чай на смородине.
– Разве это плохо? Все натуральное…
– Натуральное здесь только одно – нае… прошу прощения, вранье. Они с Васей этим, коматозником, уже с вечера обсуждать начали, сколько литров «чая» будут брать, а значит, кроме золы и щавеля нам там ждать нечего, вот и приходится про запас есть.
– А дети-то хоть рады?
– А нет у меня больше детей.
– Это как?
– Они, узнав, что на природах Wi-Fi отсутствует, сразу объявили себя сиротами и сказали, что формально это будет считаться похищением.
– Ох, Олька, мне тебя искренне жаль!
– Спасибо, родная. Запиши на всякий случай координаты деревни и озера. Если до понедельника не вернусь, вызывай спасателей.
– Пишу.
– Жуковка, озеро Павла Агафонова. По первым буквам тоже находит.
Через иголку Елены Донатовны прошла бо́льшая часть города. Самая опытная лаборантка роддома одинаково держала за пятку и будущего сурового губернатора, и мягкотелого дворника. И кто из них кричал громче при заборе крови, знала лишь она. Ее причудливые и смешные песни слышали тысячи, но никто, конечно, этого не помнит. Зато все помнят ее предсказания.
Пальцы ног не врали, как и тембр голоса. Анализы, конечно, говорили о многом, но личное прикосновение к ребенку – гораздо больше. Донатовна только подойдет, только взглянет, возьмет в свою морщинистую сухую ладошку крохотную конечность, и картинка будущего уже вырисовывается в ее голове. Потом укол, плач, реакция на голос, песня… Эта цепочка помогала понять лаборантке, какой путь предстоит человеку, и ее предсказания всегда были точны, словно весы в аптеке.
Перед медсестрами и мамочками лежали обычные невинные белые листы бумаги, которые пока только спят, едят и плачут. Перед Донатовной же лежали сердитые прокуроры, энергичные продавцы, веселые аниматоры, олимпийские чемпионы, вечно уставшие крановщики и даже будущие коллеги. Она всех любила и со всеми вела себя совершенно профессионально: укол, песня, предсказание, следующий.
Мамочки ждали ее вердикта, как списка поступивших на факультет. И, лежа на сохранении, только и вели разговоры о первом заборе крови.
Все дети были для Елены Донатовны родными и чужими одновременно. Все, кроме одного. Этот мальчуган ее сильно удивил. Донатовна на минутку даже подумала, что кто-то ошибся и дал неправильную карточку, а перед ней лежит девочка. Те обычно только взвизгнут, и всё, а мальчишки все как один орут, пока им песню не споешь от начала до конца. Этот же только поморщился, словно готов был стерпеть все на свете. Еще ее поразил взгляд: такой спокойный и мудрый, словно младенец уже жизнь прожил. Да и сам малыш притягивал к себе, был таким светленьким, что буквально источал внутреннее тепло и силу. Лаборантка потрогала пятку, затем пальцы… И ничего – словно от нее что-то скрывают. Тогда она начала разговаривать с ним, спрашивать о его будущем. И как только малыш открыл рот, все встало на свои места.
– Где его мать?! – металлическим голосом спросила Донатовна, выйдя в коридор и протягивая карточку.
– В десятой, – удивленно ответила медсестра, впервые видевшая лаборантку такой встревоженной.
Словно тараном она вышибла дверь и залетела в палату, нарушив тихий час.
– Значит, это ты! – смотрела огненным взглядом она на молодую девчонку, которой не было и восемнадцати лет.
– Что – я? – испугано спросила та.
– Бессовестная ты, вот что!
