– И чего б этой погоде не кончиться? – пробормотал Грай. – Чай пить не пора?
– Пора.
Сырость и холода́ продолжались. Лето пришло поздно, а осень – рано. Когда Великая Скорбь вернулась наконец в свои берега, она оставила грязную равнину, усеянную обломками вековых деревьев. Русло реки сместилось на полмили к западу.
А лесовики продолжали продавать меха.
Находишь то, чего не ищешь. Грай почти закончил ремонт. Теперь он восстанавливал шкаф. Снимая деревянную вешалку, он выронил ее. Ударившись об пол, шест разломился надвое.
Грай нагнулся. Грай посмотрел. Сердце заколотилось. На свет показался узкий рулон белого шелка… Медленно, нежно Грай сложил половники шеста и отнес их наверх.
С предельной осторожностью он вытащил и развернул шелковое полотнище. Желудок сжался в комок.
То была составленная Боманцем карта Курганья, со всеми пометками – где лежали Взятые, где и почему стояли фетиши, какова мощь защитных заклятий, – с известными местами вечного упокоения тех прислужников Взятых, что полегли вместе с хозяевами. Очень детальная карта. С надписями в основном на теллекурре.
Помечены были и захоронения вне Курганья. Бо́льшая часть погибших легла в общие могилы.
Битва захватила воображение Грая. На мгновение он увидел, как держатся и гибнут до последнего человека войска Властелина. Он увидел, как волна за волной орда Белой Розы отдает жизни, чтобы загнать мрак в ловушку. Над головой пламенным ятаганом сияла Великая комета.
Он мог только воображать. Достоверных источников не сохранилось.
Грай посочувствовал Боманцу. Бедный дурачок – мечтатель, искатель истины. Он не заслужил дурной славы.
Всю ночь Грай просидел над картой, позволяя ей пропитать тело и душу. Перевод надписей в этом не очень помог, зато прояснил кое-что в отношении Курганья. И очень многое – в отношении колдуна, столь преданного своему делу, что он всю жизнь провел в изучении этой местности.
Утренний свет пробудил старика. На мгновение Грай засомневался в самом себе. Не станет ли и он жертвой той же гибельной страсти?
Поднял меня Лейтенант. Лично.
– Эльмо вернулся, Костоправ. Перекуси и дуй в зал совещаний.
Мрачный он человек, и с каждым днем все мрачнее. Иной раз я жалею, что голосовал за него, когда Капитан погиб в Можжевельнике. Но так пожелал Капитан. Это была его последняя просьба.
– Как только, так сразу, – ответил я, выкарабкиваясь из постели без обычных стонов.
Сгреб одежду, пошелестел бумагами, неслышно посмеялся над собой. Мало ли я жалел, что голосовал за Капитана? А ведь когда он хотел уйти на покой, мы ему не позволили.
Комната моя вовсе не похожа на берлогу лекаря. У стен до самого потолка навалены книги. Бо́льшую часть я прочел – изучив предварительно языки, на которых они написаны. Некоторые – ровесники самого Отряда, летописи древних времен. Иные – генеалогии благородных семейств, украденные из старых храмов и чиновничьих гнезд разных стран. А самые редкие и интересные повествуют о взлете и падении Владычества.
Самые редкие – те, что написаны на теллекурре. Последователи Белой Розы оказались не слишком снисходительны к побежденным. Они сжигали книги и города, вывозили женщин и детей, оскверняли знаменитые святилища и великие произведения искусства. Обычный след великих событий.
Так что осталось мало ключей к языку, истории, образу мыслей побежденных. Некоторые из наиболее четко написанных документов в моей библиотеке остаются совершенно непонятными.
Как я хотел бы, чтоб Ворон был с нами, а не в могиле. Он свободно читал на теллекурре. Немногие, помимо ближайших соратников Госпожи, могут похвастаться этим.
В дверь просунул голову Гоблин:
– Ты идешь или нет?
Я начал ему жаловаться. Не первый раз. И никакого проку. Он только посмеялся:
– У своей подружки поплачь на груди. Вдруг да поможет.
– Когда ж вы уйметесь, ребята?
Прошло пятнадцать лет с тех пор, как я написал последний простодушно-романтический рассказ о Госпоже. Это было перед долгим отступлением, приведшим мятежников к разгрому у Башни в Чарах. Но старые друзья ничего не забывают.
– Никогда, Костоправ, никогда. Кто еще из нас провел с ней ночь? Или прокатился на ковре по небу?
Я предпочел бы об этом забыть. То были минуты скорее ужасные, а не романтические. Госпожа узнала о моих исторических потугах и попросила описать и ее сторону. Более-менее. Она не указывала и не сокращала; настаивала только, чтобы я держался фактов и оставался беспристрастным. Я тогда думал, что она ожидает поражения и хочет, чтобы где-то сохранилась история, не зараженная предрассудками.
Гоблин глянул на гору пергаментов:
– Все еще никакой зацепки?
– Я уже не уверен, что она есть вообще. Что ни переведу – все пустышки. Чей-то перечень расходов. Календарь встреч. Список кандидатов на повышение. Письмо какого-то офицера приятелю-придворному. И все намного старше, чем то, что я ищу.
Гоблин вопросительно поднял бровь.
