Казалось, она внезапно потеряла интерес к разговору. Из-за Ворона? Он много значил для нее, но за такой срок боль могла и уйти. Если только я не пропустил чего-то в их истории. А это вполне возможно. Понятия не имею, во что вылились их отношения после того, как Ворон ушел из Отряда. Его смерть ее явно еще мучит. Своей бессмысленностью. Пережив все, что обрушивали на него Тени, он утонул в общественной бане.
Лейтенант говорит, что по ночам она плачет во сне. Он не знает почему, но подозревает, что дело в Вороне.
Я расспрашивал ее о тех годах, что они провели без нас, но она не отвечает. У меня сложилось впечатление, что она испытала печаль и жестокое разочарование.
Теперь она отбросила старые заботы и обернулась к Следопыту и его дворняге. За ними ежились в предвкушении те, кого Эльмо поймал у обрыва. Их очередь была следующей, а репутацию Черного Отряда они знали.
Но мы не дошли до них. Даже до Следопыта с псом Жабодавом. Дозорный опять завопил, объявляя тревогу.
Это начинало надоедать.
Когда я заходил в кораллы, всадник уже пересекал ручей. Плескалась вода под копытами загнанного, взмыленного коня. Эта лошадь уже никогда не будет бегать как прежде. Мне жаль было видеть, как губят скакуна, но у всадника была на то веская причина.
На самой границе безмагии метались двое Взятых. Один швырнул лиловый разряд, который растаял, не достигнув земли. Одноглазый кудахтнул и сделал непристойный жест.
– Всю жизнь об этом мечтал, – пояснил он.
– Ох, чудо чудное! – пискнул Гоблин, глядя в другую сторону.
С розовых утесов сорвалась и ушла ввысь стая огромных исчерна-синих скатов – около дюжины, хотя сосчитать их было трудно: они постоянно маневрировали, чтобы не отнять у соседа ветер. То были великаны своей породы – футов сто в размахе крыльев. Поднявшись достаточно высоко, они начали парами пикировать на Взятых.
Всадник остановился, упал. В спине торчала стрела.
– Фишки! – выдохнул он и потерял сознание.
Первая пара скатов, двигаясь, казалось, медленно и величаво, – хотя на самом деле летят они вдесятеро быстрее бегущего человека – проплыла мимо ближайшего Взятого, едва не выскользнув за границы Душечкиной безмагии, и каждый пустил по сверкающей молнии. Молния может лететь там, где тает колдовство Взятых.
Один разряд попал в цель. Ковер со Взятым качнулся, коротко вспыхнул; пошел дым. Затем ковер дернулся и косо пошел к земле. Мы осторожно возликовали. Потом Взятый восстановил равновесие, неуклюже поднялся и улетел.
Я опустился на колени рядом с гонцом. Молодой, почти мальчишка. Жив. Если я возьмусь за него – еще не все потеряно.
– Одноглазый, помоги.
Скаты парами плыли по внутренней границе безмагии, швыряя молнии во второго Взятого. Тот легко уклонялся, не предпринимая ответных мер.
– Это Шепот, – сказал Эльмо.
– Ага, – согласился я.
Она свое дело знает.
– Ты мне будешь помогать или нет? – хмыкнул Одноглазый.
– Ладно-ладно.
Жалко пропускать представление. Первый раз вижу так много скатов. И в первый раз они нам помогают. Хочется посмотреть еще.
– Ну вот, – проговорил Эльмо, утихомиривая лошадь мальчишки и одновременно шаря по седельным сумкам, – еще одно письмишко нашему достопочтенному летописцу.
Он протянул мне пакет из промасленной кожи. Я ошарашенно сунул его под мышку и вместе с Одноглазым поволок гонца в Нору.
– Боманц! – От визга Жасмин звенели окна и скрипели двери. – Слезай! Слезай немедленно, ты меня слышишь?!
Боманц вздохнул. Пять минут нельзя побыть в одиночестве. Зачем он только женился? Зачем это вообще делают? После свадьбы уже не жизнь, а каторга: делаешь не то, что хочешь ты, а то, чего хотят другие.
– Боманц!
– Иду, черт тебя дери! – И вполголоса: – Проклятая дура высморкаться не может без того, чтоб я ей платок не подержал.
Боманц вообще часто говорил вполголоса. Чувства нужно выпускать, а мир – поддерживать. Он шел на компромисс. Всегда шел на компромисс.
Он протопал по лестнице, каждым шагом выражая раздражение. «Когда тебя все бесит, – посмеялся он над собой, – понимаешь, что ты стар».
– Чего тебе? Где ты есть?
– В лавке. – В голосе Жасмин звучали странные ноты. Кажется, подавленное возбуждение.
В лавку Боманц ступил очень осторожно.
– Сюрприз!
Мир ожил. Ворчливость сгинула.
– Камень!
Боманц кинулся к Камню, могучие руки сына сдавили его.
– Уже здесь? Мы ожидали тебя только на следующей неделе.
– Я рано уехал. А ты толстеешь, пап. – Камень включил и Жасмин в тройное объятие.
– Все стряпня твоей мамы. Времена хорошие, едим регулярно. Токар был… – Мелькнула блеклая уродливая тень. – А как ты? Отойди-ка, дай на тебя глянуть. Когда уезжал, ты был еще мальчишкой.
И Жасмин:
– Ну разве он не красавец? Такой высокий и здоровый! А одежка-то, ух! – Насмешливая обеспокоенность: – В темные дела часом не впутался?
– Мама! Ну куда может впутаться младший преподаватель? – Камень встретился взглядом с отцом и улыбнулся, как бы говоря: «А мама все та же».
