— Ты погоди, Василько. Не горячись, — немного остудил пыл молодшего брата Володарь. — Помыслы твои добрые, да вот... здесь ведь важно, как другие князья, в других землях на это глянут. Те же Святополк и Мономах не сильно довольны будут, что ты с Роси торков с берендеями уведёшь и тем самым половцам путь на Киев и Переяславль откроешь. Потом, о болгарах... Болгары — подданные ромейского императора, если ты позабыл. С Константинополем враждовать сейчас нам не с руки. Напротив, союзиться с греками надо.
— Худые греки соузнички. Вон купцов пограбили, — возразил Василько, качнув головой в сторону Давида.
Игоревич, хмыкнув, смолчал.
Володарь продолжил гнуть своё.
— Не столь всё просто, брат. Вынул меч — и вперёд! Если б так можно было! — Он вздохнул. — Если берендичей на ляхов поднимешь — это хорошо. Ну а об остальном крепко подумать надо. И не спешить.
Игоревич согласно закивал, пробормотав вполголоса:
— Такое дело!
Василько, немного поостыв, успокоился.
«Тридцать пятое лето ведь. Пора бы и бросить мальчишество своё! А он всё, яко юнец!» — подумал с неодобрением о младшем брате Володарь.
Вроде и намерения большие, дальние, а всё хочет разом. Мечом махнул, срубил голову вражью, и вот оно... Если бы так...
Мысли перемышльского владетеля оборвал Игоревич. Заговорил он о другом:
Намедни гонец ко мне прискакал из Киева. Такое дело. Сотворили меж собою мир князи Святополк, Мономах и Святославичи Ольг с Давидом. Велели передать, что готовят они снем[272] княжеский. Сперва в Киеве хотели съехаться, да Ольг сему воспротивился, заратился. Ныне сносятся князи меж собою, думают. Велено передать: на снеме том о судьбах всей земли Русской баить почнут. Такое дело.
— Выходит, устали ратиться между собой князья? Брат Haul Владимир Мономах хочет совокупить силы ратные да на половцев в степи двинуть. Земля его, Переяславль, почитай, ближе всех к степи, чаще прочих на владения его поганые набеги чинят, — раздумчиво промолвил Володарь. — Что ж, Давид. Подумаем мы, как быть. Коли вестника пришлют Святополк али Мономах, то, верно, соберёмся на снем. Чай, как и иные, Ярославлевы внуки.
Совет на этом князья окончили. Был пир на сенях, Давидовы ближние бояре расточали улыбки, сестра Елена показывала Володарю с Васильком своих сынов — Всеволода и Игоря, не скрывала своего удовольствия, цвела, щеголяла в шелках и аксамите. Только и раздавался в тереме её весёлый смех. Вроде как всем было хорошо. Но Володарю почему-то вспомнилось вдруг, как в этом же тереме принимал их когда-то покойный Ярополк, и в душу вползала, всё сильней и сильней, тревога: «Что там, на снеме том, будет? Если вспомнит Святополк и иные о прежней вражде, об убивстве Ярополковом, о делишках наших тёмных? Как бы лиха не сотворилось», — размышлял он и никому уже не верил: ни Святополку, ни Мономаху, ни Игоревичу.
«Боярин Ратибор мразью его назвал. Потому как исподтишка Давидка в спину ему нож метнул. Или не только из-за этого?»
...Володарь с Васильком надолго во Владимире-на-Волыни не задержались. Всего три дня пробыли, попировали, поглядели на растущих племянников, да отъехали в обратный путь.
Медленно трусили по вешнему шляху статные скакуны. Воздух был свеж и прозрачен. В высоком небе не было ни облачка. Шлях тянулся вдоль густой дубовой рощи, радующей взор зеленью молодой листвы. Хотелось думать об окружающем мире лучше, улыбаться, мечтать, но улыбки не выходило, чело хмурилось, сомнения и заботы владели умом.
Братья долго молчали, наконец Володарь заговорил:
— На снем позовут ежели, один из нас поедет. Обоим нам делать там нечего. Да н... неспокойно тут, на порубежье. Ляхи те же узнают тотчас, нападут опять. Верно, я старший, я поеду.
— Нет, брате! — неожиданно пылко возразил ему Василько. — Мне езжать сподручней! И потом, я со Святополком да со Владимиром о берендеях с торками побаю. Поделюсь с ими мыслями своими. Думаю, уразумеют, дадут добро. Может, ещё и помогут чем.
Володарь вздохнул. Не то чтобы совсем не верил он в осуществимость далеко идущих братних замыслов, но понимал, что воплотить их в жизнь будет весьма и весьма непросто. Впрочем, спорить с Васильком он не захотел и не стал, скупо промолвив в ответ:
— Что ж, поезжай. И да пребудет с тобой Господь наш!
После он много раз жалел об этом своём решении.
Заканчивался октябрь, осень золотая царила на крутых ярах Днепровского Правобережья, припекало неяркое уже в эту пору ласковое солнышко, лёгкий ветерок подымал на могучей реке лёгкую рябь. Важно вышагивали по усеянному жёлтым палым листом шляху княжеские и дружинные кони. Тихо позвякивало железо. Проплывали мимо сёла, многие из них были пусты, на месте иных остались лишь жалкие пепелища. Здесь половцы прошлись, тут лихой неугомонный Олег налетел со своей дружиной, ад и ещё какой ворог пограбил да пожёг безнаказанно хаты и поля.
Отныне, надеялись многие, страданиям и бедам последних лет положен конец. В городке Любече, что раскинулся на левом берегу Днепра, шестеро владетелей Южной Руси собрались на снем и порешили: отныне каждый из них да держит вотчину свою.
