Здесь же, в Перемышле, поселилась на посаде неподалёку от соляных складов ещё одна некогда любимая им женщина. Гречанка Таисия имела свой дом, выстроенный на серебро, которым не поскупился оделить бывшую полюбовницу Володарь, и, кажется, налаживала вместе с местными купцами торг солью в Киеве и в других городах на Руси. К Таисии Володарь никогда не ходил и гнал от себя всякие о ней мысли. Да и она, видно, старалась не попадаться ему на глаза. Лишь изредка, проезжая мимо её изузоренного киноварью небольшого терема с высокими окнами и строгими башенками, замечал Володарь, как выглядывают из оконца жгучие глаза цвета южной ночи. Было, минуло, пронеслось в потоке лет. Отныне он — женатый муж, у него — стол княжой, семья, чада.
Княгиня Анна рожала детей исправно. Сперва появился на свет божий крохотный сын, наречённый родовым княжеским именем Владимир, следом родилась дочь Мария. Оба ребёнка были здоровыми, возвещали о рождении своём пронзительными криками, охотно сосали материнскую грудь, ибо у молодой княгини оказалось много молока и выкармливала она своих чад сама, не прибегая к помощи мамок.
Незаметно бежало время. Мир царил на Червонной Руси, тогда как в соседних областях кипели ратные страсти.
Владимирский детинец на валах над Смочью и Лугой всё так же был крепок, обширен, хорошо укреплён. Горделиво выступал он, восставал меж холмами, возвышался над посадами и над обширными полями, словно вырастал навстречу, как богатырь былинный, играющий мускулами.
При виде этой казавшейся несокрушимой твердыни Володаря охватывали трепетные воспоминания. Вокруг стен этих прошло его детство, вот тут он малый с братьями летним днём не раз окунатся в быстрые холодные воды Луги, тут они учились ухаживать за конями, купали и мыли скакунов, а вон в той загородной низине один раз едва не потонули по неосторожности.
Через узкий проход от реки Володарь во главе небольшого отряда дружинников въехал внутрь крепости. И опять, едва миновал он надвратную башню, заполонили душу картины прошлого. Вот здесь он впервые увидел её — княгиню Кунигунду-Ирину. Она стояла тогда перед окном и с заметным любопытством взглядывала на них с братьями. Ирина... Любил ли он её? Наверное, нет, просто был очарован её пленительной красотой, её светлой улыбкой. А может, и любил по-своему. Может, доводись встретиться им при других обстоятельствах, чтоб не было меж ними ни Ярополка с Гертрудой, ни братьев его, Володаря, ни этого извечного его стремления обрести своё место, свой стол... Сколько же минуло лет? Семнадцать. И много, и мало. Кажется, недавно был и тот лов, подстреленная княгиней косуля, и бегство их из лагеря ранним утром, и встреча та потом в Перемышле, аромат её духов и запах металла тяжёлой парчи, шуршание одежд и нежных слов... Было, минуло, осталась только память, будоражащая душу в такие вот минуты, когда проезжаешь и словно бы снова соприкасаешься с прошлым.
Ветер пахнул в лицо зеленью цветущих садов. Зашелестела на могучих дубах и буках молодая листва. Нет, не время было сейчас предаваться воспоминаниям. При виде важно выехавшего ему навстречу на статном гнедом коне Давида Игоревича Володарь отвлёкся от грустных дум.
Изменился Игоревич в последние лета. С одной стороны, стал каким-то напыщенным, самодовольным, а с другой — более скрытным, хмурым, молчаливым. Давеча воротился он из похода на Корсунь. Ходил туда под началом Владимира Мономаха вместе с Ярославом Ярополчичем. Пред тем корсунцы пограбили русские корабли с товарами, вот и, не дождавшись от греков объяснении, выступили руссы на ладьях и посуху вниз вдоль Днепра, дошли до самой Каффы[270], одолели в сече, разметали флот корсунского стратега[271]. Воротились с богатой добычей, чему сребролюбивый волынский князь был весьма рад.
Потирал Игоревич руки, повторял без конца любимое своё: «Такое дело», но затем угрюмо умолкал, будто таил в душе что-то.
...Сидели в горнице терема втроём: Давид, Володарь и Василько, только недавно прибывший из Теребовли, тянули из чар пшеничный ол, держали совет.
Василько, как обычно, резкий, скорый на руку, говорил запальчиво, ёрзал по скамье, сгорал от нетерпения:
— Думаю тако. Много вреда нам ляхи доставляют. Пора бы прекратить сие, раз и навсегда. А то, что ни лето — тамо село пожгли, тут коней и скотину угнали. Послал отроков в Поросье, к торчинам и берендеям. Зову их к себе в Теребовлю. Отберу крепких ратников, повоюю области ляшские. Коли удачно дело обернётся, за Дунай пойду, к болгарам. Выведу болгар из земли их, заселю области на пограничье, на Днестре. После же, в силу когда войду, половцев поганых воевать буду. Не чинили чтоб более зла земле Русской!
— Экий ты, братец, лихой вояка! — усмехнулся, хитровато щурясь, Игоревич.
— А что?! — возразил тотчас с жарком Василько. — Пора, братья, Русь нашу крепить! Пора ворогам по зубам дать как следует! Для вас же стараюсь я. Чтоб ты, Давид, у ся во Владимире, и ты, Володарь, в Перемышле жили спокойно, беды никоей не ведая!
