Сидя в седле. Мономах смотрел с опушки густого левобережного бора на обведённый дубовыми стенами Киев, невольно любуясь мощью его укреплений и бьющим в глаза серебром церковных куполов и кровель боярских теремов. Город-мечта, город, до мелочей знакомый ему с раннего детства, город предков, город, с которым связывал он всегда затаённые свои надежды. Четыре с половиной года назад, после смерти отца он уступил великий стол старшему в роду. Он не стал нарушать дедовы заветы, ушёл в Чернигов, понимая, что его вокняжение в Киеве вызовет новую войну. Явил благородство, показал всей Руси, что он, Владимир Мономах, сын Всеволода — человек справедливый. Да, конечно, это так, но прежде всего в действиях его был трезвый расчёт. Обустраивая Переяславль и дальнее Залесье, видя, как растут города, как множится население во вчера ещё глухих труднодоступных чащобах, он понимал, чувствовал подспудно, что значение Киева постепенно падает, что исчезает, теряется с годами то, что связывает между собой на Руси различные земли. Каждое княжество начинает жить своей, обособленной жизнью. И хотя, как в молодости, манил его к себе Киев, эта громада на берегу среброструйного Днепра, по-прежнему завораживала красота Десятинной и Софии, переходы и гульбища теремов, киноварь и мозаика, нарядность и величие главного города Руси, сидела внутри неотвязная мысль: это только кажется так. На самом деле твой Переяславль, князь, ничем не хуже, да и Суздаль ты отстроишь, и Смоленск вон как вырос за время твоего княжения и твоими же заботами.
По мёрзлому шляху спешил скорый гонец. Осадил коня, при помощи гридней соскочил наземь, утонул в глубоком поклоне перед Мономахом.
Оповестил хриплым голосом:
— Братья твои, князья Олег и Давид Святославичи, идут к тебе с дружинами черниговской и северской.
Князь Владимир оторвался от своих дум. Гонцу он лишь кивнул в ответ головой. Снова, как и намедни, овладел им тяжкий гнев. Святополка, этого ничтожного князька, сам он посадил в Киев на стол, желая иметь в борьбе против Олега и половцев союзников в лице столичных бояр. Сколько воевал он, сколько сил приложил, чтобы помирить русских князей, чтобы убедить их всех вместе выступить в степь против общего врага! Казалось, он достиг своего, и снем в Любече достойно увенчал его долголетние усилия. И вот в единый день и час всё пошло прахом. Гаже всего было то, что Святополк и Игоревич обвинили его в несуществующем сговоре с Васильком. Мол, хочет Мономах отобрать у старейшего князя Киев, а Васильку отдать Волынь. Какой жуткий бред! Если бы было так, он бы не отдал великий стол Святополку и тогда, четыре с лишним лета назад.
Стегнув коня, Мономах повернул в сторону воинского стана. Окликнул молодого воеводу Фому Ратиборича, приказал громким голосом:
— Сворачивайте вежи. Идём на полночь, встречь Святославичам.
...С Олегом и его братом Давидом они втроём сидели в походной веже. За войлочной стенкой свистел ветер, сыпал первый снег, тут же тая и образуя лужи. По небу плыли густые серые тучи.
Пили князья сладкое ромейское вино, думали невесёлую думу. Все трое были возмущены мерзким преступленьем Святополка и Игоревича. Но если Мономах вёл себя сдержанно и лишь хмуро взирал на играющие в походной печи языки огня, то Олег после первой же чары внезапно разбушевался.
— Немедля надобно, братья, на Киев нам идти! Отберём град отцовый и дедовский у сего недоумка Святополка! Экую гадость учинил он! Василька ослепил! Енто кем же быть надобно, каким изувером! — восклицал он.
Смотрел Мономах на метающего громы и молнии Олега, и не по себе становилось ему. Ну, прогонят они сейчас Святополка из Киева, и что тогда? По ряду очередь Святославичей занимать великий стол. Давид — он слаб и во всём всегда уступает честолюбивому младшему брату. Коли сядет в Киеве, то только и будет слушаться Олега. Олег же, беснуясь, крича, что надо немедленно идти на Киев, добивается великого стола. Если же почует он силу и власть, то начнёт наступать, как случалось ранее, на Владимировы волости. Тогда ни о каких походах на половцев и речи быть не может. Ибо тех же половцев призовёт Святославич на Русь, с ними вместе станет воевать против Мономаха и иных князей. Нет, пускать Олега на киевский стол — что козла в огород!
Мономах раздумчиво кусал тонкие уста, хмурил высокий лоб, долго молчал. Наконец жестом руки он остановил гневного Олега:
— Погоди, брат. Сперва выяснить надо, почему столь жестоко Святополк с Васильком обошёлся. Следовало бы бояр к нему направить, выслушали чтоб его объясненья.
— И я согласен с князем Владимиром, поддержал Мономаха всегда спокойный, рассудительный Давид Святославич.
— Да чего слушать клятвопреступника сего?! В поруб запихнуть его, и готово дело! — недовольно проворчал Олег.
С горечью понимал он, что двоих старших князей ему не переспорить. Разбитый, побеждённый в прежних сечах, владетель Северы и Тмутаракани зло скрипел зубами. Приходилось слушаться Мономаха и питать надежду, что война всё-таки случится и что достанется ему с братом златокованый киевский престол.
