— Знай. Из Новгорода Святополк съехал, в Турове теперь сесть хочет. Ну и на Волынь зарится, конечно. Сёла есть у него с Давидом и с Рюриком спорные. Вот соберёмся на снем, будем решать.
Володарь замолчал. Снова, в который раз, любовался он несравненной красотой этой женщины. Жалел сейчас об одном — наверное, никогда не услышать ему более её лёгкого, журчащего, как ручеёк, смеха. Не до веселья теперь было.
Ирина решительно потребовала:
— Хочу знать... Верно знать... Что ты не виноват... в убийстве моего несчастного мужа. Поклянись мне.
— Невиновен я, — сухо выговорил Володарь. — Не ведал ничего. Из твоей грамоты только и узнал. Клянусь.
Он извлёк из-под рубахи и кафтана нательный крестик и приложился к нему губами.
— Я тебе верю. — Голос Ирины стал, как показалось ему, мягче, вмиг пропали в нём ледяные нотки. — Извини меня за сомнение. Столько тёмных дел происходит вокруг.
Снова, как на гульбище в Перемышле, как на незабываемой охоте в волынской пуще, потянулись они друг к другу, сомкнули в страстном поцелуе уста, и снова она отстранила, отвергла, отринула его, сказала строго:
— Нельзя нам... У тебя дочь... У меня трое... Снем княжеский... Мне не сказал ничего князь Давид... Пойду к Святополку... Пусть он помогает... Брат старший моему почившему супругу... Ты... помни меня... Не забывай...
Ирина вдруг разрыдалась, громко, по-бабьи. Володарь, стараясь утешить, прижал её к груди. Женщина, закусив губу и решительно замотав головой, вырвалась из его объятий и побежала вниз по винтовой лестнице.
Сын Ростислава не поспешил за ней, не попытался остановить. Понимал он с глубокой горечью, что бессмысленно всё это и что, кроме толков и пересудов, могущих нанести вред им обоим, не принесёт ничего. Любил ли он? Или просто был очарован необыкновенной её красотой? Рассудок оказался выше чувства — окончательно уяснил он для себя в эти мгновения. И ещё он знал, что разные у них обоих на этом свете пути.
...Игоревич, как обычно, широко разведя в стороны руки, с деланным выражением восторга на лице спешил ему навстречу во главе свиты бояр. Промелькнуло в свете факела лисье лицо Лазаря.
«Что, сменил хозяина, нёс?!» — с недовольством и озлоблением даже подумал о нём Володарь.
К завтрашнему разговору он был готов и с часу на час ждал приезда Рюрика.
Луна светила в высоком небе, звёзды золотились искорками. Подморозило, под ногами громко скрипел снег. Ирина вместе с дочерью спустилась со ступенек возка и быстрым шагом засеменила к воротам терема старого боярина Жидислава, в котором остановился Святополк. С ним, старшим братом своего почившего супруга, хотела она обсудить будущее своих детей.
Тридцатисемилетний Святополк Изяславич, огромного роста, сухощавый, смуглолицый и темноволосый, с долгой узкой бородой, которую отрастил почти до пояса, показалось Ирине, встретил её с настороженностью и некоторым даже испугом. Сам вышел снохе навстречу со свечой в руке, поцеловал в чело её и Анастасию, велел ступать за собой следом в горницу.
Жарко топили муравленые печи. Рядом со Святополком Ирина обнаружила младшую сестру, Евдокию, — невесту польского князя Метко. Здесь же, за крытым скатертью столом, располагались брат киевского тысяцкого Путята Вышатич, полный лобастый муж лет сорока пяти, и жена Святополка, дочь чешского князя Спитигнева Лута, женщина уже довольно преклонного возраста.
Наложницу свою Святополк, вероятно, во Владимир с собой не взял, равно как и двоих малых сыновей от неё.
Ирину с дочерью посадили за стол, боярские челядинцы принесли и поставили перед ней кушанья, после чего Святополк продолжил, видимо, прерванный их приходом разговор.
— Стало быть, тако и порешим. Тебе, сестрица, — обратился он к Евдокии, худенькой девушке с остреньким носиком, очень похожей на свою мать, Гертруду, — за князя Метко идти, как мой брат покойный и уговаривался.
Евдокия Изяславна покорно склонила голову.
— Лепо, лепо, — тихо произнёс Путята, огладив густую бороду.
— Ну а ты с чем явилась, невестушка? — спросил Святополк Ирину. — О сынах своих потолковать хочешь ал и как?
— Не спеши. Дай гостьям нашим откушать, — ворчливо заметила княгиня Лута.
— Мы вас в обиду не дадим! — заявил Святополк. — Вон Настенька, четырнадцатое лето девице, пора бы уж и о женихе помыслить. Ты как, племянница, думаешь?
Анастасия Ярополковна ничего не успела ответить, как вдруг Святополк, хлопнув себя по лбу, промолвил:
— Есть для тебя жених добрый. И русс, не иноземец. Сосед наш, не из земель незнаемых. Меж князьями надобно ить связи крепить. Вот и скрепим. Глеб, сын полоцкого Всеслава, самый тебе жених. Семнадцать лет парню. В Меньске[236] сидит, наместничает.
— Полоцкий князь Всеслав всегда был нашим врагом, — возразила, хмурясь, Ирина. — Мой покойный муж имел с ним рать. Да и ты сам, Святополк, брал штурмом Полоцк. Кроме того, Всеслав — враг киевского князя. Ничем не славен, кроме разбоя. Ещё говорят, он чародей. Не верует в Христа.
