Нужно подойти, посмотреть, что с ней там случилось.
Скидываю на землю рюкзак, подбираюсь ближе, сажусь рядом.
– Что такое? – спрашиваю.
– Ты что слепая? – вопит в сердцах мать. – Я упала! С ногой беда!
Щиколотка у нее тут же распухла и слегка покраснела. Я инстинктивно тянусь к месту ушиба, но мать едва почувствовав мои пальцы, взвизгивает и одергивает ногу.
– Не трожь! – вопит она. – Больно!
Чуть ли не шипя от гнева, я помогаю ей подняться и добраться до ближайшего деревца. Нужно переждать в тени пока нога мало-мальски успокоится и я надеюсь, идти дальше, но она как назло еще сильнее краснеет и набухает.
Какая же она… тупая!
Пойти в горы в этом сарафане и шляпе, навернуться тут чуть ли не на ровном месте и сидеть, лить слезы в то время, как отец в эту минуту, возможно, погибает от жажды или потери крови.
Мне что, тащить её на себе до самого дома? Или просто оставить здесь?
Естественно, придется возвращаться домой и вести её под руку, ведь это моя мать.
Она просила немного времени, чтобы отдохнуть, но мы не могли себе этого позволить – двинулись в обратную сторону.
Решила, что отведу её домой и вернусь сюда – хоть ночью, хоть под утро… не важно. Дорогу я уже поняла, так что дело пойдет быстрее. Заодно захвачу теплые вещи. В горах должно быть очень холодно.
И пусть мать хоть слово мне скажет, вновь уговаривая остаться. Молчать не буду!
Чтобы она осознала свою вину, во все интонации и жесты, пока мы шли, я вкладывала как можно больше презрения и злости, но она не обращала на это внимания.
Наглая дура!
Ужасно раздражает её запах, этот плач, то, как она периодически взвизгивает от боли, наступая на больную ногу…
Но выбора нет.
Я тащу её ради отца, а не для того, чтобы облегчить ей боль. Надеюсь, она это понимает.
Шли мы долго, устали как собаки.
На подступах к дому потемнело, задул прохладный ветер.
Ноги мои уже едва отрывались от земли, мать тоже обессилела, но останавливаться я ни ей, ни себе не позволяю. Ради отца мы должны идти, должны быстрее вернуться домой, чтобы я как можно раньше возобновила поиски.
Каждая секунда важна.
– Говорила тебе остаться дома, почему ты меня не послушала? – яростно спрашиваю я у матери, когда мы выходим на вершину склона и различаем, наконец, очертания нашего домика вдали. – Столько времени впустую потеряли!
Возможно, это лишнее в нашей-то ситуации, но я устала сдерживаться. Почему из-за её глупости должен страдать отец?
Мать в ответ ничего не говорит, плачет сильнее и тяжело дышит, делая вид, что ей больно.
– Мы нашли бы его, нашли бы! – напираю я. – А теперь шансов на его спасение еще меньше.
– Не кричи на меня, – требует мать. – Мне также плохо как и тебе.
– Не указывай!
– А ты не дерзи матери!
– Заткнись! – срывается у меня. – Отец пропал и…
Договорить я не успеваю, потому что мать отвешивает мне крепкую оплеуху.
– Не смей так со мной говорить! Я – твоя мать!
Меня захлестывает ярость и не долго думая, я влепляю ей ответную пощёчину.
Глаза у матери округляются и в ужасе застывают. Она смотрит на меня и с грустью, и с сожалением, и страхом, а потом, касаясь ладонью лица, ошеломлённо садится на землю и рыдает.
Двигаясь словно робот, я медленно поворачиваюсь в сторону дома и иду дальше.
Где-то вдалеке лает Абур. Сначала не нахожу его, но вскоре замечаю, как в высокой траве вдалеке мелькают его уши. Несется навстречу. Немного погодя, уже болтается у меня в ногах, обнюхивает, облизывает мои уставшие и обессиленные колени.
– Ну и где тебя носило? – с недовольством спрашиваю я. – Пшел вон!
Я обижена и зла на него, на мать, на весь свет.
Надо же! Снова ударила меня!
Абур, поджав хвост, ложится, прижимает морду к земле и тут же резво подпрыгивая, улепетывает во двор.
Шею ломит, спина болит, ноги гудят. Прикидываю, какие из теплых вещей лучше взять с собой, что прихватить из еды, но подняв глаза и посмотрев на наш двор издали, застываю на месте.
Всё вокруг сгорает и рассеивается, разлетаясь по миру хлопьями серого пепла. Весь пройденный путь, все слова – сказанные и услышанные с того самого дня, как отец ушел, наполняются смыслом, а сердце радостью.
Набухшее, отяжелевшее, оно провалилось куда-то и остались лишь вопросы, бьющиеся с грохотом в двери сознания и требующие немедленных ответов.
Что делать? Как реагировать? И почему так тревожно, ведь это папа!
ПАПА!!!
Стоит во дворе, у крыльца, глядит куда-то вдаль как ни в чем не бывало.
– Папа… – повторяю я вслух. – Папа вернулся…
Мать осталась позади, она не слышит.
– Отец вернулся! – кричу я изо всех сил.
– Что?
Мать выпрямляет шею, протирает и прищуривает глаза.
Напрягается всем телом, вглядываясь вдаль, а у меня возникает непреодолимое желание ринуться тотчас со всех ног к дому – прямо в его объятия.
Так я и собираюсь сделать, но мать говорит вдруг:
– Это не он, ты что?
