На ее вопли уже соседи вышли. Близко к ограде они подходить боялись, прислушивались издалека.
— Крыса ты помойная! Как есть крыса! Всем подгадил и сбег! Угорь сдох, Колтай сдох, а ты в вычепурной одежке да верхом, как барин!
— Да чего ты орешь? Умолкни уже, — одернул я грубее.
Я боялся, что Гракс разозлится и убьет дуру.
— Чего ору? Чего ору⁈ — заверещала Пятка еще громче. — Вот этот Воробья почикал! Ты знал? Голову ему отрезал! А знаешь почему? Из-за тебя! Он пытал о тебе! А теперь ты с ним в обнимку ходишь, ноги лижешь и в задницу целуешь! Даже крысы честнее тебя! Просто пусти меня!
— Да заткнись ты! — не выдержал я и тоже закричал: — Знаю я, знаю! Видел! А если не заткнешься, то и сама останешься без головы!
Пятка вдруг обмякла, разжала пальцы, и оттуда выпал коротенький ножик с треугольным лезвием. Даже если бы я не перехватил ее удар, вряд ли бы она сильно порезала меня этим.
— Храбрая девочка, — сказал негромко Гракс, и мы оба вздрогнули.
— Прошу, пощади ее, — проговорил я, сглотнув слюну. — Она ничего не сделала. Всего лишь уличная попрошайка. Я ей никогда не нравился, а тут еще Воробей…
— Мне незачем ее убивать. Разве что только за попытку убить новуса культа Revelatio. Обычно мы караем это преступление смертью и вывешиваем тело на городских воротах, чтоб другим неповадно было.
— Она не хотела! Да этим ножом только мышей потрошить!
Пятка шарахнулась было от меня, да только руку ее я не отпускал.
— Ты новус? Правдашный? Вот, значит, куда ты сбежал! А чем культу мешал Воробей?
Но я ее не слушал, смотрел только на брата Гракса и боялся увидеть в его глазах приговор глупой девчонке.
— Брат Гракс! Она бросилась не на новуса Revelatio, а на бывшего знакомца, окаянника, подручного Угря. Она не знала, иначе бы никогда…
— Если бы незнания хватало для оправдания, разве бы в мире существовали палачи?
Я в отчаянии оглянулся. Если вышвырнуть Пятку за ограду, успеет ли она убежать? Вряд ли Гракс погонится за какой-то попрошайкой! А если и так, я смогу его ненадолго задержать. Не станет же он меня убивать! Я ему еще нужен.
Потом глянул на девчонку. Нет, эта дура, поди, вместо побега снова на меня кинется.
— Пусти ее, — с легкой усмешкой сказал Гракс. — Просить милостыню — грех, но не преступление.
Я выпустил руку Пятки, та отбежала на несколько шагов назад. Взгляд ее был полон ненависти, словно она и сейчас хотела наброситься на меня с ножом.
Гракс прошел меж нами, снял поводья лошади с ограды, запрыгнул в седло и неторопливо тронулся. Я тоже вскарабкался на своего скакуна, посмотрел на Пятку сверху вниз, та как раз подбирала нож с земли, и сказал:
— Прощай, Пятка. И прости. Я… я не хотел, чтобы так…
— Да чтоб ты навернулся и шею сломал! — донеслось мне вслед.
Мы молча проехали через весь город, я всю дорогу пялился на спину Гракса и пытался понять, как он вообще мыслит. А когда городские ворота остались позади, я всё же задал мучавший меня вопрос:
— Почему? За что ты убил Воробья? Я думал, что ты просто убиваешь всех подряд, но ведь это не так! Тогда почему Воробья? Он же ничего такого не делал. Он мне жизнь спас! Выходил после плетей. Все отвернулись, а он — нет. И не только меня! Он и другим помогал. Воробей никого не убивал, он и драться-то не умел.
Гракс резко остановился, дождался, пока я с ним поравняюсь, глянул на меня:
— Разве я должен объясняться перед новусом?
— Нет, но…
— Он был вором. Вором без одного уха. Обокрал тебя. И после тоже крал. А три кражи — смерть. Это закон!
— Он меня спас!
— Он спас окаянника, что должен был сдохнуть под плетьми. И сделал это ради денег!
— Неправда, — выпалил я. — Ты убил его, чтоб запугать меня. И потому, что он никто, бродяжка без отца и матери. Торговец обкрадывает таких, как я, госпожа Бриэль лжет судье. Из-за них я чуть не умер, но их ты не убил. Потому что они другие. Потому что у них есть дома, есть деньги и высокопоставленные знакомые.
Гракс молчал. И я тоже закрыл рот, чтобы не наговорить лишнего.
А чего я хотел? Справедливости? Честности? Да с чего бы! Он такой же, как и все остальные.
— Я привез из Сентимора не два мешка, — вдруг сказал Гракс, не глядя на меня. — Помимо Колтая и Воробья, там были и другие головы. Они обманывали наместника и культ, утаивали подати и сговаривались с окаянниками. Я не могу вычистить всю гниль с земель Ревелацио, но когда нахожу ее, то отрезаю испорченные куски.
— А я? Я тоже испорченный кусок?
— Был. Теперь ты часть культа. И пока ты не вредишь Ревелацио, я тебя не трону.
Дальше мы ехали без разговоров. Что бы там ни говорил Гракс, Воробья он убил ни за что. И только поэтому я не мог простить его. Ха, простить! Как будто ему нужно мое прощение. И как будто у меня есть право кого-то прощать. Я всё еще не знал, вернусь ли в замок, а разговаривал с Граксом так, будто и впрямь могу судить о его поступках. Слишком быстро я забыл о муках, перенесенных из-за его спиритуса, о допросах и о небрежных словах магистра: «Решай сам».
