Мне не понравилось, что он так говорил об Асфоделе, но, подумав, я решил, что это вполне возможно. Гордость у Асфоделя имелась в неограниченных запасах, хотя он и старался всеми силами это скрывать. Куда сильнее встревожило то, что этот странный тип говорил о тебе.
– Вы знаете Антонину? – спросил я.
– Знаю. А почему бы и нет? У вас вот ангел, хранитель, можно сказать, а она – одна. Куда это годится? Вот я и решил, почему бы мне не помочь Антонине.
– Это вы сказали ей уехать?
– Не сказал, а подсказал, как это сделать и в каком направлении двигаться. Поверьте, Маркус, все идет как надо. Вернется ваш Птицелов, никуда не денется. Дело ей предстоит нелегкое, но там она в большей безопасности, чем здесь. – Старший следователь Каимов вздохнул и устало потер лоб. – А вот с вами история другая. То есть та же самая – но под другим, так сказать, углом. Поэтому мы со свиристелем и пришли, из уважения к Антонине. Он – сказать, я – перевести.
– Не похожи вы на Птицелова, – честно признался я.
– А я и не Птицелов. – Старший следователь Каимов как-то недобро усмехнулся. – Я скорее тот, кто создает Птицеловов. Не думаете же вы, что на вас и ваших книжках свет клином сошелся? Асфодель раздает дар понимать языки, так почему другие тоже не могут что-нибудь пораздавать? То-то же. Лучше бы поблагодарили: если бы не симпатия Антонины к вам и не мое к ней сочувствие, и не подумал бы сюда прийти.
Свиристель разразился заливистой песней.
– И в самом деле, пора бы. – Старший следователь Каимов кивнул. – Вот вам, Маркус, перевод: будьте осторожны. Оглядывайтесь. А лучше вообще не ходите по улицам в одиночку, особенно в темное время суток. Троеградцы не дремлют, и теперь, когда Антонина уехала, примутся за вас.
– Что им от меня нужно? – спросил я, восприняв его слова больше как угрозу, чем как предостережение.
– Сейчас им нужен ключ, которого у вас нет. Но они этого не знают. Скажете честно, что нет, – все равно не поверят. Так что просто соблюдайте осторожность. Благодарю за кофе.
Свиристель выпорхнул в окно. Старший следователь Каимов поднялся и направился к двери. Уже переступив порог, он оглянулся и сказал:
– Послушайте, Маркус… А почему вы так уверены, что свет в небе излучают звезды?
Не дождавшись ответа, он вышел из квартиры и исчез в темноте лестничной клетки. Я даже не услышал удаляющихся шагов – словно он просто растворился в воздухе.
После этой странной и малопонятной встречи я продолжил влачить безрадостное будничное существование. Переводил и читал, читал и переводил, и так погрузился в бесконечные буквенные миры, что очень скоро старший следователь Каимов вылетел у меня из головы, как свиристель из окна, оставив после себя лишь неприятный осадок. Впрочем, и он стремительно развеялся.
Асфодель не появлялся. Когда я созвонился с Раулем по поводу перевода, над которым работал, он сказал, что Асфодель просил мне передать, что чем-то занят и зайдет попозже. Такое иногда случалось и прежде. На кладбище он тоже не приходил, и Старый Чтец его не видел.
Минула неделя. Я читал всю ночь и заснул под утро, а проснулся ближе к вечеру. Я обещал отправиться на кладбище, так что, несмотря на поздний час, пришлось привести себя в относительный порядок и пойти. Но что-то в этот день было не так; после пробуждения я мог думать только о тебе, накопившаяся тоска вызрела в с трудом переносимую боль. Если бы я знал, где ты находишься, наверное, рванул бы за тобой, ни о чем не думая. И рядом не было Асфоделя, чтобы охладить мой пыл проповедью о долге Чтеца и о том, что порознь нам с тобой будет лучше.
Я с три часа читал мертвым Чеслава Милоша на польском языке, и хотя все внимание, как обычно, было приковано к моему чтению, я чувствовал, что и со слушателями сегодня что-то не так. Или это только казалось? Воздух вокруг сгущался. Ночь выдалась необыкновенно холодной. Тоска колом пронизывала меня насквозь и приковывала к земле.
Я никогда еще не задерживался на кладбище так поздно. И когда, почувствовав необыкновенную, леденящую тишину и усталость напряженных глаз, силящихся рассмотреть буквы в кромешной тьме, умолк и поднял взгляд, то ощутил себя как никогда одиноко.
На кладбище было пусто. Ни силуэтов. Ни Старого Чтеца. Никого. Только я и старые надгробия вокруг. Меня вдруг начало уволакивать в темную бездну; в пугающий своей бездушностью мир, в котором всего этого никогда не существовало, а был лишь я и могильные плиты. Я словно превратился в призрака, все эти годы присутствовавшего за моей собственной спиной, и видел пустое кладбище и слушал собственное чтение – не идеальное произношение всех языков мира, а бестолковую тарабарщину, несуществующие слова, выговоренные с глупым, невыносимо пафосным выражением.
Мне потребовалось несколько минут, чтобы одолеть нахлынувшие головокружение и тошноту и взять себя в руки. Я хватался за тебя, за Асфоделя, за Старого Чтеца – и за надгробие, на котором было вырезано его имя. Нужно было выбираться отсюда. Я чувствовал необходимость этого каждой клеточкой тела и души.
