– Мотуэка! – повторила я необычное певучее название. – Красиво, но нет, я где-то не там. Мне нужно к Оуэну.
– К Оуэну? – он нахмурился. – Ты имеешь в виду гору?
– И ее тоже.
– Это в парке Кахуранги. До парка отсюда можно добраться на машине.
– У меня нет машины, – сказала я, поднимаясь и потягиваясь. – Но спасибо, я где-нибудь поищу.
Он сокрушенно посмотрел на меня, покачал головой и попросил пойти с ним. И при этом так тоскливо вздохнул, что я решила сопроводить его, куда ему нужно.
Мы пришли в небольшое кафе. Там мой подопечный, представившийся Амбросио, отошел куда-то, а я тем временем заглянула в его сумку. Какие необычные книги там оказались! Я разобрала только «Ko nga mahinga a nga tupuna Māori» – это наверняка был местный фольклор, а остальные тома полнились необычными буквами и рисунками. Геометрические птицы, летящие прочь, цветущий сад, жертвенный алтарь, ключ…
Я внимательно рассмотрела последний рисунок, затем сунула руку в карман пальто и вытащила окровавленный ключ, который подобрала на дороге далекой-предалекой отсюда родины. Каждая зазубринка в точности совпадала с изображением.
Спрятав ключ, я продолжила листать книгу. Как жаль, что я не могла ничего прочитать!
Амбросио вернулся с двумя чашками кофе и одну поставил передо мной.
– Нехорошо, – строго выговорил он, – лезть в чужие вещи без спроса.
– Это же книги! В книги можно.
– Нельзя. Мало ли что в них.
– Книги для всех, нельзя запретить кому-нибудь читать. Если уж написано, читать должны все. Иначе зачем писать?
Он уселся напротив меня, усталым жестом взъерошил свои черные волосы, с явным трудом удерживаясь от того, чтобы забрать у меня книгу, и сказал:
– Я поговорил кое с кем, через полчаса тебя подвезут до Кахуранги, но придется заплатить. У тебя деньги-то есть?
– Есть, – сказала я, не отрывая взгляда от книги. – Спасибо. А что это за странный язык? Ты можешь на нем читать?
– Это древний язык, им давно никто не пользуется.
– Как странно! – удивилась я. – А ключ нарисован не такой уж старый, – я повернула к нему раскрытую книгу. – Не настолько старый, чтобы о нем писали на мертвом языке.
– Мертвых языков не бывает, – сказал Амбросио.
Чтец. Что делает мертвого мертвым?
Птицелов. Отсутствие возможности читать.
Чтец. Ты не можешь читать на этом языке, а я могу. Тогда кто из вас мертвый, язык или ты?
Птицелов. Но ведь наверняка бывают языки, читать на которых не может никто, потому что все, кто их знал, мертвы, а это значит, что и сам язык становится мертвым.
Чтец. Люди исчезают с глаз себе подобных, а языки остаются. Однажды может появиться тот, кто сумеет прочесть забытый язык. Вероятность этого нельзя отрицать.
Птицелов. Человека объявляют мертвым, если долго его не видят и ничего не слышат о нем; так и язык объявляют мертвым, если о нем долго нет напоминания.
Чтец. Это так. И все-таки это не делает пропавшего человека обязательно мертвым, как и отсутствие говорящих и читающих не делает мертвым язык.
Птицелов
Чтец. Пожалуй, так.
Птицелов. Пожалуй, так…
Птичка, довольная, что остановила наш спор, важно распушила яркие перья и улетела. Я сказала Амбросио:
– Наверное, в этой книге написано что-то очень важное. Иначе зачем писать на спящем языке?
– Да, – подтвердил Амбросио. – Но я не могу прочитать тебе, что именно здесь написано. Это опасная книга.
– Троеградская?
– Почти.
