Хроники Птицелова полностью

– Потому что ты Птицелов, а все Птицеловы в конце концов попадают сюда, – уперся он.

Еще новости! Мне стало тоскливо и немного страшно. Совсем не хотелось здесь оставаться. Все внутри меня бунтовало против этого места, хотя оно было по-своему приятным. Но, во‐первых, во мне пока действительно не имелось ничего птичьего. Во-вторых, непрекращающееся жужжание неприятно крутилось в ушах и било по голове. В-третьих, я безумно хотела вернуться к тебе.

– А с чего вы взяли, что сейчас именно конец концов? – спросила я.

– Это не в нашей компетенции, поэтому мы точно не знаем, но отсюда обычно не возвращаются, – объяснил Птицечеловек.

– Но я должна была найти книгу, и я ее нашла, так что теперь ее необходимо прочитать, чтобы освободить мир от троеградцев, – возразила я.

– Нет нужды снова возвращать ее в мир людей, мы сами ее прочитаем, – заверил Птицечеловек.

– Докажите, не то я пожалуюсь Симургу или Мейстеру Экхарту, – пригрозила я.

Птицечеловек недоуменно моргнул и вроде бы даже пожал плечами – под широкой мантией нельзя было толком разглядеть. Затем он встал и пригласил меня следовать за собой. Пошел он в заросли деревьев, которые, похоже, окружали каждый двор плотной стеной.

Насыщенно-зеленое и пахнущее свежестью, это место было обманчиво приятным, а на самом деле пугало гораздо сильнее, чем сами птицелюди. Деревья здесь росли так плотно, что пройти между двух стволов вдвоем было нельзя, зато заблудиться в трех соснах – хотя это были вовсе не сосны – не составляло труда, так же как и врезаться в какого-нибудь птицечеловека, выходящего из-за дерева. Любой, кто бродил здесь, волей-неволей выныривал к случайному встречному неожиданно.

Я и мой проводник чудом избежали пары таких столкновений и наконец выбрались на открытое пространство. Это был огромный утес, поросший травой. На его краю стояли птицелюди. Каждый одной рукой прижимал к себе гнездо, кто большое, а кто поменьше; они запускали в них пальцы и бросали что-то вниз, словно внизу было вспаханное поле, которое они вознамерились засеять таким вот необычным способом. Из любопытства я попросила своего проводника подождать, подошла к ним и глянула вниз.

Там оказалось не поле, а темная заводь, вода в ней была почти черной. Птицелюди доставали из гнезд всякую всячину – бусинки, брошки, стеклышки, обрывки фольги – и бросали ее вниз. Россыпи блестяшек несколько секунд красиво колыхались на поверхности, а потом уходили в бездну, образуя в ней живописный снегопад.

– Что это вы делаете? – спросила я.

– Звезды, – ответил ближайший ко мне птицечеловек, бросая в воду обломки ложек, звенья цепочек и прочий мусор.

– Они имитируют звездный свет, – сказал мой проводник.

Мне стало больно от того, что, оказывается, красивейший свет, которым украшено ночное небо, всего лишь фикция.

– Но разве звезд не существует на самом деле? – спросила я почти жалобно.

Проводник моргнул своими круглыми птичьими глазами, прищелкнул клювом и прояснил: существуют, конечно, но люди разучились их видеть, вот и приходится выкручиваться, не то, не приведи Господь, заинтересуются, куда исчезли звезды, и, как обычно, придут не к тем выводам, к которым следовало бы.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться с ним. Если звезды вдруг пропадут, люди построят тысячи предположений, что не так с небом, самими звездами – всей Вселенной, но только не с ними самими.

Мы отошли от утеса и двинулись вдоль древесного лабиринта. Потом свернули и направились навстречу мутной серой завесе. Она выглядела не как туман, а скорее как призрак заблудившейся пылевой бури, и проходить сквозь нее совсем не хотелось. Но мой проводник смело пошел вперед, и я, горестно вздохнув, последовала за ним.

В облаке пыли не было видно решительно ничего, так что в конце концов я взялась за край мантии птицечеловека и зажмурилась. Так мы шли какое-то время, пока мой проводник не остановился, и я вместе с ним. Открыв глаза, я увидела каменистую землю, на которой расселись странные создания. Они напоминали одновременно и людей, и сожженные деревья. Совершенно черные и непостижимо худые, лишенные глаз, они отчаянно шарили длинными паучьими пальцами по каменной поверхности, непрестанно что-то ища и не находя.