…И снова ему стало казаться, что эта битва никогда не кончится, и что он и не жил вовсе другой жизнью, а так и был здесь всегда! Члены его налились свинцовой усталостью, ещё немного — и он рухнет вниз, в эти жадные пасти, и тьма сомкнётся над его головою навсегда… Но пришел рассвет.
О, господи! — он забыл даже о том, что в мире есть день, есть солнце. Вытирая испарину со лба, он увидел, как в предутреннем дрожащем тумане стремительно возник, протянувшись от небес до земли, яркий конус света — прямо в кольцо догорающих огней. Он просуществовал всего краткий миг — и исчез.
— Отстояли!.. — выдохнул человек рядом с ним.
Но был ещё и труп покойного.
До него тоже нашлись охотники. Едва тело предали земле, как тут же — не стесняясь ни людей, ни белого дня, — пришлёпали, таща животы по земле, три белёсые, в огромных бородавчатых наростах, жабы. Ростом выше людского, с бессмысленными тупыми мордами, они рядком уселись неподалёку от того места, где высился могильный холмик, и застыли, не мигая, точно каменные. За их спинами топорщились чёрные перепончатые крылышки.
— А этим чего?!. — спросил Гилленхарт, чувствуя, как в нём снова закипает злость.
— Сейчас будут его из-под земли вызывать, — сплюнул старик. — Может, и не получится, вон какие цепи на него надели! Но если выманят, то уведут с собой. Продадут какой-нибудь нечисти в работники, и будет в горах самоцветы добывать, пока не рассыплется на ходу. Или воевать заставят… — Но ведь душа его уже на небесах!
— А этим она без надобности. Им раб нужен.
Гилленхарт увидел, что земля на холмике зашевелилась, будто под ним кто-то пытался выбраться наружу. И тут на него словно что-то нашло!
— Нет уж, не бывать по-вашему! — взревел он, замахиваясь на бородавчатых истуканов. Те даже не пошевелились. — Не бывать! — и повинуясь какому-то наитию, оглядевшись, стремительно подобрал с земли две толстые ветки, — глаза его лихорадочно искали ещё что-то. Не найдя, стащил с себя рубаху и зубами рванул её край.
Люди с удивлением наблюдали за его действиями, а он лихорадочно мастерил из веток крест, скрепляя их между собой оторванной от рубахи полоской. Дрожащими пальцами затянув последний узелок, он быстро подошел к могиле, и с размаху воткнул крест в вершину холма. Упав перед ним на колени, он взмолился, протягивая сложенные ладони к небу:
— Господь Всемогущий! Прошу тебя, Господи, останови это!.. — и губы его сами зашептали молитву, чьи строки он повторял тысячи раз.
Он помнил их с детства. Долгие, долгие годы он повторял их машинально, заученно, не вдумываясь в смысл, не осознавая того скрытого, что таилось в них, — просто как стих, как формулу, как заклинание. И только теперь иссушенные губы ощущали каждый звук, составляющий эти слова, так, будто они были рождены прямо сейчас — в их первозданной силе и чистоте. Тонкая скорлупа слов — оберег, данный Свыше, — крепчайшая защита от того, что именуется Злом.
И земля перестала шевелиться… Поднявшись с колен, — люди взирали на него с благоговением и страхом, — он увидел, что бородавчатые гады исчезли. После тризны, больше похожей на праздничный пир, — люди ведь радовались победе! — братья, что привели их в деревню, преподнесли Юстэсу белый плащ, искусно выделанный из кожи какого-то животного.
— Люди спрашивают, — сказали они, — не хочешь ли ты, колдун, остаться? Умерший был здесь набольшим. Они хотели бы тебя на его место.
— Я не колдун! — с сердцем отвечал Юстэс. — И остаться здесь я не могу.
— Тогда научи нас защищать наши могилы! — потребовали они.
— Что мне сказать им? — растерялся юноша, невольно ища поддержки у Ла Маны.
— Освятить клочок земли за оградой — и пускай там хоронят… — предложил тот.
— Я — воин, а не священник! — запальчиво возразил Гилленхарт. — Я сражаюсь во имя Господа, но проповедовать и отправлять требы… Смею ли я давать этим людям напрасную надежду?
— Почему нет? — с всегдашней своей ухмылочкой переспросил Ла Мана. — Хуже всё равно не будет.
— Ладно, — не сдавался юноша, — а где взять святую воду? И я не помню точно, что нужно говорить.
После глубоких раздумий Юстэс велел принести большую чашу с водой.
— Оставьте меня одного! — велел он людям, и те послушно исполнили его приказание.
Оказавшись в одиночестве, он долго молился, прося Отца Небесного помочь ему, а заодно — простить за возможное святотатство. Его раздирали страшные сомнения: ведь он даже не имеет духовного сана!.. Кто он вообще такой? Обычный грешник… Хотя сказано же в Писании: «Каждому воздастся по вере его!»
— Верую, Господи, в силу Твою!.. — истово шептал он, опуская в чашу нательный крестик. — Не я, Ты сделай это, Господи, ради этих людей! Дай этой воде Свою силу!..
После они выбрали место, и Гилленхарт обошёл его кругом, разбрызгивая воду из чаши и творя молитву.
— Я сделал всё, что мог… — сказал он им на прощанье.
