— Солнышко! — рассмеялась она. — Не думаю, чтоб ему так уж захотелось жениться на тебе, даже если бы он был человеком! Найдется ли вообще когда-нибудь такой смельчак?..
…Прошло три дня с тех пор, как исчез Коротышка, а они всё шли и шли по дороге, и постепенно им стало казаться, что они на самом деле не двигаются с места.
— Колдовство какое-то!. — Ла Мана сплюнул в дорожную пыль. — Во-он та рощица, видишь?.. Мы не приблизились к ней ни на шаг!
— Давай свернём в лес, — предложил Юстэс. — Припасы кончаются, может, подстрелим чего?
В лесу-то они и наткнулись на ту деревеньку, точнее, на то, что от неё осталось. Над вырытыми в земле ямами торчали обгорелые головешки. Её бывшие обитатели, наверное, пережидали тут очередную военную грозу, так не похожи были эти норы на нормальное человеческое жилье. Они обшарили всё в поисках чего-нибудь полезного, но напрасно. А потом Юстэс провалился в яму, которую они не заметили раньше. Там, у стены белело что-то продолговатое, вроде свёртка из тряпок. Юстэс осторожно потрогал свёрток рукой.
— Живой? — крикнул Ла Мана, склонившись над тёмным, пахнущим сырой землей, отверстием.
— Твоими молитвами… — глухо отозвался юноша.
И тут ему показалось, что внутри этого кокона что-то шевелится. Недолго думая, он вытащил кинжал и надрезал сверток вдоль. Оттуда высунулась человеческая рука… Юстэс отпрянул и перекрестился. Рука слабо шевельнула пальцами.
— Чего копаешься? — нетерпеливо позвал пират.
Но Гилленхарт не ответил: осторожно орудуя кинжалом, он изрезал кокон, и его глазам предстал высохший — кожа да кости — старик.
— Тут человек!
Ла Мана спрыгнул вниз, и вдвоем они вытолкнули старика из ямы, не очень заботясь о сохранности его костей.
— Отшельник? — предположил Юстэс.
При дневном свете они с удивлением обнаружили, что кокон, опутывавший найденного толстым слоем, ни что иное, как его собственные свалявшиеся волосы и борода, отросшие до невиданной длины. Ла Мана нагнулся и приложил ухо к груди старика. Очень редкие удары подсказали ему, что тот — жив. Выпрямившись, он похлопал лежащего по щекам. Под тонкими, почти прозрачными, точно пергамент, веками заходили горошины зрачков.
— Эй, приятель!.. — позвал Ла Мана.
Глаза у старика оказались зелёные, как солнце этого Мира.
Жестами он показал, что хочет пить. Они оттащили его к реке. Старик упал лицом в воду и пил, пил, пил… Они побоялись, что он захлебнётся, и подняли его. Тогда он набрал воды в ладони и протянул Юстэсу — тот стоял ближе к нему — показав знаками: пей!.. Гилленхарту вовсе не хотелось пить, но старик умоляюще сдвинул брови, и тогда он коснулся губами его ладоней и сделал глоток. После старик показал ему, чтобы он тоже напоил его из горсти, и когда Юстэс сделал так, как он хотел, найденный выпрямился, стряхивая искрящиеся капли с бороды, и сказал:
— Теперь мы можем слышать и понимать друг друга, — и Юстэс понял его слова, а Ла Мана — нет.
И тогда Гилленхарт объяснил ему, что тот должен сделать так же.
— А говорит-то он всё равно не по-нашему, — удивлялся потом пират, — как же мы его понимаем? Да и мы ведь толкуем по-своему!
— Я — не колдун, — спокойно ответил старик. — Но есть вещи, которые знает каждый ребенок, — и взяв в руку пучок сухой травы, дунул. Тут же внутри пучка заалел огонёк.
Гилленхарт потихоньку перекрестился и сплюнул. Ла Мана смотрел на старика с нескрываемым восхищением:
— Здорово! Научишь?
— Ну, коли получится. Только этому учат матери еще малых детей… Нешто не знаете самых простых заклинаний?
— Мы издалека… — уклончиво отвечал Ла Мана, и чему-то усмехнувшись, добавил: — И наши матери нас плохо учили.
— Они пришли словно из ниоткуда… — тягучий голос старика звучал ровно, будто и не было того страшного лихолетья, о котором он теперь рассказывал своим молодым спутникам, а была лишь старая-старая легенда, покрывшаяся пылью веков.
Заходящее солнце золотило края облаков. Пели в камышах у реки лягушки. Нагретая за день земля постепенно остывала, с её поверхности поднимался пар. Мирно потрескивал костер, жадно поедая сухие ветки. На костре булькал кособокий глиняный горшок, в углях запекалась свежепойманная рыба… Хорошо!
