– Ты еще сам приползешь, Габи, хе-хе. Будешь ползать на коленях и упрашивать меня продать тебе дозу! Никто еще не бросал принимать крейз! Никто! А особенно мой крейз, Габи, хе-хе! Но я прощу тебя, мальчик, прощу.
Идущая слева от Габриэля Вилма, посмотрела своему сыну в лицо, когда тот буркнул себе под нос:
– Значит, я буду первым, кто бросил.
Впервые за многие годы несчастной женщине стало немного легче на сердце. В этот раз слова сына были похожи на правду. Он произнес:
– Прости меня, мама. Прости за все. – слезы наворачивались ему на глаза. – Я больше никогда не заставлю тебя волноваться.
Глаза Вилмы тоже были на мокром месте:
– Я верю, сынок, верю.
Была середина лета. Прошло чуть больше месяца со дня встречи с Яско в заброшенной избе. Вилма Карнейт чувствовала себя намного лучше, чем раньше и в кой то веки смотрела в будущее с надеждой.
«Все будет хорошо».
Вилма закончила стирать одежду на улице и, развесив ее, чтобы просушить, пошла в их с сыном шатер, в котором они были вынуждены жить в связи с переездом, надеясь, что это временно.
Она не ожидала, что, войдя внутрь, почувствует то же самое, что и месяцы назад, только гораздо, гораздо сильнее. Ее накрыла волна ужаса и боли. Так подло ее не предавал даже его отец, когда уходил от них.
Габриэль лежал на спине, прямо посреди шатра, и, закатив глаза так, что зрачки скрылись, а видны остались только белки, бился в конвульсиях и пускал слюни изо рта. Это – типичный эффект от применения крейза: тот, кто его употребил, чувствует прекрасные, теплые галлюцинации, его сознание заполняют радостные и сказочные грезы, абсолютно вытеснив гнетущую, вечно проблемную реальность, в то время как тело наркомана беспомощно трясется, упав там, где пришлось.
Зря Вилма поверила своему сыну. Стоило ей лишь на день отлучиться до ближайшего города, как тот сразу побежал в проклятую избу вымаливать прощения у Яско.
Габриэль трясущимися руками сжимал кружку с горячим чаем, периодически поднося ее ко рту и отхлебывая темную жидкость. Вилма всегда приводила сына в чувства с помощью этого тонизирующего напитка.
– Ты встречался с ним в избе?
– Нет. В другом месте. И я не скажу в каком.
Если бы Габриэлю в этот момент было дело до своей матери, он бы заметил, что всего лишь за один вечер у нее стало намного больше седых волос. А ей было всего сорок.
У нее уже не было сил абсолютно ни на что. Даже плакать. Она просто вышла на улицу и уселась на ближайший пенек. Внутри нее была черная пустота, и некому было утешить и помочь. Даже на главу поселения, в котором они нашли приют, Вилма не могла рассчитывать. Ведь если он узнает о том, что в этом месте появились наркотики, он просто выгонит ее и Габриэля. А идти им больше некуда.
«Надо было убить подонка в тот раз. Теперь такой возможности не будет».
В какой-то момент Вилма встретилась взглядом с небольшим вороном, который приземлился на земле рядом с пеньком, на котором она сидела. Черные глаза птицы отчего-то были завораживающими и утешающими. Ворон смотрел так, будто своим взглядом хотел сказать: «Я все понимаю. И я знаю, как помочь».
Мрачная легенда всплыла в сознании Вилмы. Она много раз слышала болтовню о некоем прячущемся на севере Ригерхейма Ордене и о состоящих в нем таинственных людях – воронах, которые приносят смерть тем, кто заставляет других страдать. Особенно часто об этом болтали старики, и Вилма считала их выжившими из ума, когда кто-то из них доказывал, что сам обращался к мистическим птицам.
«Похоже, вера в чудеса приходит с возрастом. Хотя должно быть наоборот».
– Мудрые глаза у тебя, птичка. Правду о вас говорят или нет?
Ее исповедь была недолгой, и когда птица взмыла в небо, Вилма почувствовала, что на душе ее стало спокойно. У нее отчего-то было такое чувство, будто ей пообещал помочь кто-то, кто никогда не нарушает своего слова. Она попыталась прогнать эти мысли.
«Поверить не могу. Я только что рассказывала птице о своих проблемах. Вот к чему приводит одиночество».
Вилма еще раз бросила взгляд на удаляющийся силуэт, и он снова мистическим образом внушил женщине необъяснимое доверие и надежду.
«Хотя отчего-то мне кажется, что россказни об этом ордене не так уж и лживы».
Однако утешившей ее птице, уже некому было нести мольбы о мести. С недавних пор Орден стал заниматься совсем другими вещами.
Дождь всегда является именно тогда, когда он нужен меньше всего. И длится ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы максимально осложнить жизнь тому, кто его встречает.
По крайней мере, так было в жизни Зорана. Иногда он даже ловил себя на мысли, что проклят самими небесами.
Измотанные долгой дорогой скакуны Руин и Брон устало перебирали копытами, меся глубокую грязь под ногами. Еще вчера они мчались во весь опор, оставляя позади себя клубящуюся пыль, а теперь едва волоклись, тяжело фыркая и недовольно мотая гривами. Это и неудивительно – ливень уже сутки не утихал, превращая дорогу в подобие реки.
