А пока крупные капли продолжали срываться с почерневшего неба, ситуацию обострял еще и ветер. Он, неистово свистя, бил всадников по лицу словно хлыст. Он морозил кожу и выбивал слезы из глаз, а порой его порывы были настолько мощными, что, врезаясь в бока коней, заставляли тех терять равновесие.
Но в этот раз Зорана тревожила не сама погода, а те дурные последствия, которые она сулила: рана Лаура нуждались в чистоте и сухости, которые невозможно было обеспечить в разгул стихии.
Зоран хмуро вглядывался вдаль.
– Я знаю, что ты хочешь там увидеть. – лихорадка еще не лишила Лаура проницательности. Это было хорошим знаком. – И уверяю тебя, мы не остановимся, даже если трактир вырастит прямо из-под земли в шаге от нас.
Зоран глянул на упрямца. Кожа того оказалась едва ли не белее снега. И в целом он напоминал того, кто только что восстал из могилы.
Или того, кто с минуты на минуту в нее отправится.
– Уверяешь? Самонадеянное заявление для того, кто одной ногой в лучшем мире.
– Я чувствую себя вполне… приемлемо.
– Тогда можешь поменяться со своим конем местами. Он-то точно свалится замертво, если не отдохнет.
– Мы не остановимся. – продолжал настаивать Лаур. – В Гредис нужно попасть как можно скорее. Но ты можешь сойти с дороги хоть сейчас. Считай, твой долг уплачен.
– Это вряд ли. То, что ты признаешь его уплаченным, вовсе не делает его таковым. К моему сожалению.
– Забавно.
– Что именно?
– Чем кровавей у человека профессия, тем скрупулёзней он подсчитывает долги чести. Другое дело, что само понятие «честь» все трактуют совершенно по-разному.
– И какова же твоя трактовка, хотелось бы знать?
– Хм. Я бы охарактеризовал ее как совокупность принципов, которыми человек гордится особенно сильно, помноженную на способность следовать им несмотря ни на что.
Зоран усмехнулся. Лауру это не понравилось:
– Ты бы дал другое определение? – недовольно отреагировал он.
– Ага. Сравнил бы честь с назойливым клещом. И проигнорировать его нельзя, и вырвать не получается.
Ливень усилился неожиданно. Он хлынул на путников в буквальном смысле водной стеной, заставляя замолчать. И некоторое время они шли в полном безмолвии. До того момента, пока гнев небес опять слегка не утих.
– А ты, Генри, – прервал молчание Зоран. – с чем бы сравнил честь?
– С путеводной звездой.
– Да ты романтик. – иронично отозвался уроженец Норэграда.
– Скорее, реалист, выбирающий поэтичные формулировки. – вставил Лаур.
Генри промолчал. Он вообще оказался не очень словоохотливым человеком.
– О как.
– А разве в этом нет доли правды? – Лаур решил отстоять выбранную Генри метафору. – Того, кто ей обладает, честь всегда вынуждает сойти с того места, где он находится. Она всегда требует этого. Нет такой разновидности чести, которая призывала бы своего владельца оставаться в комфортном для него состоянии. Честь всегда заставляет принимать неудобные решения и идти рядом с теми, с кем хочется идти меньше всего, и туда, куда на первый взгляд не нужно.
– Это точно. – согласился Генри.
– Нас с Генри, именно честь привела в свое время в Гредис. И именно честь, похоже, ведет тебя сегодня туда же.
– Путеводная звезда. – подытожил немногословный товарищ Лаура.
Зоран задумался о чем-то своем. А после промолвил:
– Пока что, она привела меня разве что под этот гребаный дождь.
Время шло, стихия не унималась, а Лауру, как бы он не бодрился, плохело.
Но Зоран разглядел вдалеке трактир, прямо возле дороги. Это давало надежду. И только он хотел открыть рот, чтобы призвать своих новых товарищей последовать в заведение, как вдруг Лаур, который уже едва оставался в сознании, тихим голосом произнес:
– Зоран… только ненадолго.
Видимо, самочувствие его совсем ухудшилось. Иначе он бы не осознал необходимость все-таки позаботиться о своей ране.
– Не дольше, чем потребуется. Обещаю.
В придорожных трактирах всегда таится скупое, но притягательное очарование. И пусть про заведения подобного рода всегда найдется, что сказать плохого, будь то неизбежное присутствие сомнительных личностей, или дерьмовая кормежка, или неухоженность, обшарпанность и пыль, одного у них не отнять – ощущения сухости и покоя, которое они дают уставшим, оголодавшим и избитым ливнями путникам.
Тот трактир, куда ввалилась насквозь вымокшая троица, назывался «Ушибленный цыпленок», и внутри него, за исключением хозяина заведения никого не оказалось.
Зоран подошел к стойке, а за ним, опираясь на Генри, доковылял Лаур, вымотанный и бледный.
– Не легкий путь выдался, а? – приветливо обратился трактирщик, плотный и усатый мужчина, волосы которого едва тронула седина, к вошедшему трио.
– Льет как из ведра, черт подери. Да тут еще и поцарапались мы немного. Нам бы сухих полотенец, братец. Поможешь? – сказал Зоран.
– Отчего ж нет? Путнику помочь – дело святое. Для этого я здесь и нахожусь. Я – Гэтчер.
– Зоран. А это – Лаур и Генри. Еще раз: нам бы…
– Сухих полотенец и свободные комнаты. Пойдемте за мной скорее, я понял вашу спешку.
