Генеральных штатах волновали не меньше, чем Екатерину, придерживался другого
мнения:
«Кажется, двор пытается помешать нововведениям в виде конституции, — писал он
3 июля 1789 года в Париж отцу, маршалу де Сегюру. — Боюсь, что он узнал о ней
слишком поздно. Год назад еще можно было помешать ей, сегодня же с ней следует
примириться. Это слово «свобода» прошло через слишком много уст, чтобы смягчить свое
звучание, и малейшее препятствие превратило бы его в грозный крик».
И далее, совсем уже меланхолично:
«Все хотят набить карманы — вот в чем суть дела»145.
Впрочем, ни Екатерине, ни Храповицкому в тот июньский день грозного 1789 года
еще не было известно, что до взятия Бастилии осталось уже меньше месяца.
7
С началом шведской войны обед накрывали на час позже: Екатерина не успевала
управиться с возросшим потоком государственных дел.
За будничным, малым столом собиралось обычно восемь—десять человек, однако в
этот день Ее императорское величество изволили обедать во внутренних покоях за одним
кувертом. Екатерина была очень умеренна в еде. Кусок вареной говядины и стакан воды
составляли ее обычный рацион. Вина она не пила совсем.
После обеда наблюдалось странное.
За кавалергардом важно, животом вперед, прошествовал Зотов. За ним, к
всеобщему изумлению, двигались Дмитриев-Мамонов и княжна Щербатова —
безмолвные, как тени. Княжна была бледна и заплакана.
Трепещущая пара сразу же прошла в кабинет императрицы и оставалась там долго.
«Дворцовая эха» на все лады обсуждала столь необычное происшествие.
Участь Мамонова сомнений не вызывала.
144 Как человека амбициозного
145 АВПРИ, ф. «Секретнейшие дела» (перлюстрация), оп. 6/2, д. 30, лл. 266—266 об.
«Граф должен ехать в армию, — горячилась молодежь. — Бесчестье смывается
только кровью».
Старики возражали: «К чему эти крайности? При Елизавете Петровне выпороли бы
мерзавца в караульной, да и весь разговор».
Щербатову жалели.
И только одному человеку во всех подробностях было известно то, что произошло в
кабинете императрицы.
Человеком этим был, естественно, Зотов.
Лица персонажей екатерининского «заднего двора» неразличимы. О Зотове, столь часто
встречающемся на страницах нашего рассказа, достоверно известно лишь то, что он был «породы
греческой», служил у Потемкина, затем по рекомендации Светлейшего был определен во дворец.
Женат был на горничной Екатерины.
— Государыня изволила обручить графа и княжну. Они, стоя на коленях, просили
прощения и прощены, — сообщил он Храповицкому.
Удивлению кабинет-секретаря не было предела.
— Ну, теперь жди Светлейшего с очередным адъютантом.
— Поздно, — выдохнул Захар заветное. — Без Григория Александровича
обошлись. Подозреваю караульного секунд-ротмистра Платона Зубова. Дело идет через
Анну Никитичну.
8
В камер-фурьерских журналах, издававшихся Министерством двора, со строгой
монотонностью расписаны годы, месяцы и дни самодержцев российских. Историки и
просто любопытствующая публика могут с точностью узнать, сколько пушечных
выстрелов прогремело в честь рождения будущего императора, за сколькими кувертами он
изволил обедать в каждый из дней своего царствования, по какому пути следовала
скорбная колесница с его прахом в Петропавловский собор.
Однако кто скажет нам, о чем думала, как вела себя Екатерина в тот, надо полагать,
невыносимо тягостный для нее вечер?
Поставленная перед необходимостью защищать и свой престиж самодержицы, и
женское достоинство, она поступила так, как привыкла действовать в критических
обстоятельствах: если узел нельзя было развязать, она без колебания разрубала его.
Зотов в очередной раз оказался прав. На измену Мамонова Екатерина немедленно
ответила двойным по силе и неожиданности ударом: сама благословила брак его с
княжной Щербатовой — и в тот же день остановила свой выбор на новом фаворите.
Трудно сказать, чего было больше в этом поступке — женского благородства,
импульсивного протеста уязвленного самолюбия, желания досадить Мамонову, мнившему
себя, как и все без исключения его предшественники, незаменимым, или — как прихотлива
бывает логика стареющей женщины! — расчета на то, что новый coup de foudre146 отвлечет
внимание двора и света от мучительных подробностей разрыва с Красным кафтаном?
Впрочем, вполне может статься, что в эти критические дни рядом с императрицей
нашлись люди, понявшие и поддержавшие ее. Во всяком случае, в попавшем в перлюстрацию
письме Сегюра жене от 10 июля 1789 года мы находим такие строки:
