И, через четыре дня, 14 июля 1789 года:
Одно несомненно: вечер 19 июня 1789 года стал одним из самых тяжелых в жизни
императрицы Екатерины Алексеевны.
Раскроем переплетенный в черный дерматин томик. Камер-фурьерский журнал за
1789 год. Запись, сделанная 19 июня:
А за этими казенными строками — Камеронова галерея на исходе белых ночей.
Колоннада, летящая в серебристо-серых облаках. Статуи Геракла и Флоры у подножия
гранитной лестницы. Пепельные сумерки опускаются на нижний сад и на верхний, и на
Чесменскую колонну, отражающуюся в зеркале пруда. Желтые огни свечей в канделябрах
колеблются в такт шелесту листвы и печальным звукам роговой музыки.
Играют Бортнянского — в этом сезоне в моде все русское.
Фрейлины в сарафанах, галантные кавалеры в пудреных париках, из буфетной
доносится звон хрусталя.
146 Неожиданный поворот
147 АВПРИ, ф. «Секретнейшие дела» (перлюстрация), оп.6/2, д.30, л.279.
148 Там же, лл.442-442 об.
Екатерина, умевшая, как никто, держаться в самых трудных обстоятельствах, — за
ломберным столиком — партия в вист с Нарышкиным и Строгановым.
Все как обычно: игра небольшая, по полуимпериалу за вист, но Строганов —
скупой при своих несметных богатствах, сердится, проигрывая. Бранится по-французски,
обиженно картавя. Леон Нарышкин, шут по призванию, натужно хохочет, а в глазах
мучительное недоумение, как у старого верного пса, не понимающего, что творится с его
хозяином.
Все как третьего дня, лишь четвертое место за карточным столом вакантно.
И взгляды, взгляды со всех сторон...
О, какая тоска струится с этих пепельно-серых небес.
Белые ночи — бессонные ночи.
Д е й с т в о п я т о е
Если царствовать значит знать слабость души
человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении
Екатерина заслуживает удивления потомства.
1
Под утро пошел дождь.
Налетевший с залива свежий ветер пригоршнями бросал тяжелые капли в окна
императорской опочивальни и, откатываясь, замирал в шелесте влажных крон лип.
Всю первую половину дня императрица оставалась в своих покоях. Прибывшим из
Царского членам государственного Совета — вторник был днем его еженедельных
заседаний — велено было трудиться одним.
Обедала за малым столом в обществе все той же Перекусихиной.
После обеда распогодилось, и, глянув в окно, императрица решила прогуляться по
парку.
Когда Екатерина в сопровождении Храповицкого, Перекусихиной и Тома
Андерсона-младшего, потомка родоначальника русских левреток, вышла на берег
Большого пруда, из-за темных грозовых туч, вновь нависших над Царскосельским парком,
вырвался луч солнца, позолотив тонким перстом орла, распростершего крылья на вершине
Чесменской колонны. Здесь, под кроной старого вяза, у самой кромки воды, стояла
скамейка, на которой императрица любила сиживать, отдыхая во время утомлявших ее в
последнее время дальних прогулок.
Колонна, воздвигнутая в честь разгрома русским флотом под предводительством
графа Алексея Орлова турок в бухте Чесма, напоминала ей об одной из самых славных
страниц ее царствования.
Здесь и произошел тот памятный разговор, над потаенным смыслом которого мы и
сегодня, два столетия спустя, задумываемся не без недоумения.
— Слышал, Александр Васильевич, здешнюю историю?
Храповицкий, растерянно проводив взглядом удалявшуюся по усыпанной гравием
дорожке Перекусихину, признался, что слышал.
— Я благословила их, — тихо сказала императрица, скорбно поджимая губы. —
Бог с ними, пусть венчаются в воскресенье.
Храповицкий от неожиданности сделал полупоклон. Том Андерсен, решив, что с
ним играют, с комической точностью повторил его движение, отставив костлявый зад и
царапнув гравий породистой лапой. Екатерина, досадливо отмахнувшись от
расшалившегося пса, усадила кабинет-секретаря рядом с собой.
