Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

взаимного недоверия. Причину этого в Версале видели в наметившемся после опалы Панина

сближении России с Австрией, боровшейся в то время с Францией из-за влияния в

Нидерландах. Сегюру предписывалось противодействовать русско-австрийскому союзу,

рекомендовалось, хотя и без большой надежды на успех, продолжить переговоры о

заключении торгового трактата, которые безуспешно велись французскими послами с XVII

века, со времен царя Михаила Федоровича. Главным противником развития торговых

отношений с Францией в Париже считали Потемкина, в котором видели, и не без оснований,

убежденного англофила.

Забегая вперед скажем, что в истории русско-французских отношений Сегюр

остался самым выдающимся представителем Франции в Петербурге, не только потому, что

поднял их уровень на казавшуюся недосягаемой высоту, но и потому, что добился этого,

опираясь на доброе расположение Екатерины и дружбу Потемкина, считавшихся в

Париже, как мы видели, недоброжелателями Франции.

Впрочем, уже первые шаги Сегюра на дипломатическом поприще были вполне

неординарны. По пути в Петербург, в Майнце, на обеде у маркграфа Цвайбрюккенского

Сегюр, верный традиции французской дипломатии занимать самые почетные места,

уселся в кресло, предназначенное для российского посланника графа Николая Румянцева,

при этом слегка оттолкнув его, что уже само по себе считалось серьезным нарушением

этикета. Румянцев пожаловался в Петербург, в дело вмешалась его тетка, графиня

Прасковья Брюс, жена столичного генерал-губернатора и статс-дама, — и в результате

первая аудиенция нового французского посла у императрицы состоялась только через две

недели после его приезда — 9 марта 1785 года.

В комнате, где Сегюр ожидал приглашения к императрице, находился австрийский

посол граф Кобенцель. «Его живая, яркая речь, важность некоторых вопросов, которые

он затронул, — вспоминал впоследствии Сегюр, — настолько заняли мое внимание, что в

тот момент, когда меня пригласили к императрице, я вдруг обнаружил, что полностью

забыл содержание речи, которую приготовил (и текст которой ранее передал вице-

канцлеру — П.П.).

Проходя через множество комнат, я бесплодно пытался восстановить в памяти

свою речь, как вдруг передо мной открылась дверь зала, в котором находилась императрица.

Она стояла в богато убранном народном платье, опираясь рукой о полуколонну; ее

величественная наружность, благородство манер, гордость во взгляде, вся ее поза, немного

театральная, так меня поразили, что это окончательно парализовало мою память.

К счастью, поняв бесплодность попыток припомнить текст, я принялся

импровизировать новую речь, в которой осталось не более двух слов из той, что была

написана, и на которую она приготовилась отвечать.

Легкое удивление, отразившееся на ее лице, не помешало императрице ответить

мне со своей обычной утонченной вежливостью, добавив к тому же несколько приятных

слов в мой адрес»135.

Заметим, что непроизнесенная речь Сегюра сохранилась в архивах. В ней есть и

слова о том, что новый посланник Франции надеется «заслужить расположение

монархини столь знаменитой, что если бы я не был направлен к ее двору в качестве

посланника, я, несомненно, прибыл бы выразить мое восхищение в качестве

путешественника»136. Обращение к Павлу, которому он представлялся отдельно, Сегюр

начал словами: «Монсеньер! Я был в Америке, когда Ваше императорское высочество

приезжали во Францию, чтобы завоевать сердца всех французов. Поскольку они говорили

мне о своих чувствах, я могу лишь сожалеть, что не мог разделить с ними счастье

видеть Вас»137.

Впоследствии, узнав Сегюра ближе, Екатерина спрашивала, что заставило его