изменить подготовленную речь — ведь это заставило и ее отложить в сторону
подготовленный в Коллегии иностранных дел текст ответа.
— Великолепие вашего двора, озаренного лучами вашей славы, так поразили меня,
— отвечал Сегюр, — что я излил свое восхищение теми словами, которые пришли мне в
голову.
— И правильно сделали, — заметила Екатерина, — мне нравится
непосредственность. Вот, помнится, один из ваших предшественников настолько
растерялся в подобной ситуации, что не мог выдавить из себя ничего кроме слов «Король,
мой повелитель…» Когда он повторил их в третий раз, я решила прийти к нему на помощь
и сказала, что давно уже знаю о дружбе и расположении, которые питают ко мне в его
стране. На том и расстались.
Mes ministres de poche138, шутливо называла Екатерина тех послов при русском
дворе, которые входили в ее интимный кружок. Признанный мастер салонной беседы,
поклонник новых идей, поэт, Сегюр сразу же занял в нем особое место. По части веселых
каламбуров, буриме, импровизированных театральных представлений ему не было
равных. С его появлением в Эрмитажных собраниях и толстый рыжеволосый театрал
Кобенцель, и чопорный Фитцгерберт, не говоря уже о прусском посланнике графе Герце,
как-то потускнели и сменили привычное амплуа любимцев публики на скромные роли
артистов кордебалета.
135 «M'emoirs ou Souvenirs et anecdotes» par M. le comte de S'egur, Paris, 1826, v.2, pp. 222—223.
136 АВПРИ, ф. «Сношения России с Францией», 1786 г., оп. 93/6, д. 633а, л. 6.
137 Там же, л. 8.
138 Мои карманные послы
Екатерина прощала Сегюру даже то, что не прощала другим. Познакомившийся у
Лафайета со знаменитым Месмером, Сегюр пристрастился к его теории животного
магнетизма. В Петербург он прибыл с магической палочкой, при помощи которой Месмер
погружал своих пациентов в транс. Впрочем, закончились эти увлечения печально:
заболев в конце 1785 года, Сегюр пытался вылечиться по методу Месмера, в результате
чего едва не умер. Веко его правого глаза осталось парализованным навсегда.
Через два года Сегюру, сопровождавшему императрицу во время ее путешествия в
Крым, довелось услышать из уст Екатерины и вовсе удивительные вещи: «Я не могу найти
достаточно похвал молодому королю, который становится в сердцах французов равным
Генриху IV».
Надо полагать, что Сегюру, принадлежавшему к протестантской семье, было
приятно сравнение Людовика XVI с Генрихом IV, особенно отличавшим его предков.
Впрочем, взаимные реверансы, на которые и Сегюр, и Екатерина были большие
мастера, не дают оснований записывать молодого дипломата в число «карманных послов».
На политику Екатерины Сегюр смотрел достаточно критически, отделяя в ней то, что, на
его взгляд, соответствовало французским интересам и европейскому равновесию от
амбициозных планов в Польше и Турции. Беседуя с Потемкиным, он не упускал случая,
чтобы не напомнить, что присоединение к России Крыма в 1783 году прошло
относительно спокойно якобы благодаря молчаливому согласию Франции, удержавшей
Порту от немедленного возобновления военных действий. В то же время он вполне
откровенно предупреждал Светлейшего, что если в Петербурге все же решат приступить в
осуществлению «Греческого проекта», европейские державы вынуждены будут
решительно вмешаться. Крымская война, грянувшая через три четверти века, подтвердила
правильность оценок Сегюра.
Откровенность французского посланника импонировала императрице.
К концу 1786 года труды Сегюра принесли первые конкретные плоды. После
девятнадцати месяцев труднейших негоциаций, направлявшихся с русской стороны (в
обход Иностранной коллегии, возглавлявшейся Безбородко) Потемкиным, Сегюру удалось
заключить торговый договор, распространявший на Францию режим наибольшего
благоприятствования, которым до этого пользовалась Англия. Сегюр впоследствии любил
вспоминать, что нота, излагавшая принципы этого договора, была написана пером,
позаимствованным им у английского посла, не подозревавшего, что он помог открыть
новый, южный маршрут русской торговли в Леване, Марселе и всем Средиземноморье.
Россия и Франция могли бы и дальше продвигаться по пути взаимного сближения. В
Петербурге к этому были готовы. Однако подземные толчки Великой французской революции
уже потрясали трон Бурбонов. Людовику XVI и его министру иностранных дел Монморену,
сменившему Верженна, было не до России. От предложения Потемкина, ставшего другом
Сегюра, подписать союзный договор в Версале отмахнулись, не желая начинать переговоры до
окончания русско-турецкой войны. Без энтузиазма была воспринята в Париже и идея
заключения четвертного союза, связавшего бы Россию с Австрией, Францией и Испанией.
