Войдя, король поклонился обществу и оставался с минуту посреди него, не говоря ни
слова. Наконец, он подал руку королеве-матери и вместе с нею отправился в грот
Зороастра».
Там его встретил облаченный в звездную мантию волшебник, призвавший в пещеру
Сибиллу, роль которой исполняла аббатисса Кведлинбургская. Восхищенные
стокгольмские дамы шепотом передавали, что Сибилла была намерена предсказать
королю его будущее. Затем все трое вернулись в зал, где добродетели в лице статс-дам и
придворных во главе с герцогиней Зюдермандляндской, супругой регента, украсили
Густава короной и выразили радость по поводу его возвращения танцами, в коих супруга
герцога Карла исполняла соло.
«Легко может случиться, что этот праздник для того, чтобы выразить
добродетель супружескую, кончится родами, ибо главная танцорка, графиня Мернер,
беременна на восьмом месяце», — не без сарказма отписывал в Петербург Будберг.
По окончании танцев Густав подошел к Будбергу и сказал, что был тронут
обращением, которое он встретил в Петербурге.
— Я не стану распространяться, — прибавил король, — о том, что произошло в
вашей столице, так как предполагаю, что все это вам хорошо известно.
— Да, государь, — ответил Будберг, — но сведения мои простираются до 30
сентября.
На этом разговор короля с послом закончился.
Регент был многословнее. С видимой тревогой он уверял Будберга в том, что
сделал все возможное, чтобы побудить короля принять верное решение.
244 См. Приложение.
«Рейтергольм также постоянно говорит мне о своем отчаянии, - сообщал Будберг, —
он сожалеет, что пребывание короля в Петербурге было слишком продолжительно, поскольку
в конце его король совершенно утратил расположение, которое он питал ранее к нему и
регенту».
В течение всего вечера король выглядел печальным и утомленным. Придворные
заметили изменение его отношения к Рейтергольму, регенту и Эссену, которых в течение
вечера он не удостоил ни одним взглядом.
Екатерина, судя по всему, находилась не в меньшем душевном смятении.
«Вы знаете, с какой искренней дружбой я приняла короля Швеции и регента и
каким черным вероломством мне за то заплатили, — писала она Будбергу 1 октября. —
Они сделали мне честь принять меня за дуру, которую легко обмануть. В то время, когда
составлялся трактат, сам король старался в величайшем секрете своротить с пути
религии мою внуку. Теперь, говорят, он опечален более всего тем, что с 10 сентября его
апостольские труды были прерваны, так как с этого дня он не видел более Александру
Павловну... Видя совершенное отсутствие искренности в этих людях, я не только
охладела, но даже получила отвращение ко всему, что касается их дел. Мне решительно
все равно, подпишет ли король по достижении совершеннолетия или не подпишет
договор, заключенный между регентом и мною.
Итак, — заключает императрица, — вы не предпримете решительно ничего,
чтобы заставить утвердить договор. Даже не сделаете на то намека».
И тут же вновь шаг назад:
«По крайней мере, покуда с вами не заговорят об этом».
Письмо это в Стокгольм было доставлено Будбергом-младшим. Барону, к
сожалению, пришлось заплатить карьерой за недоразумения, происшедшие в Петербурге.
К концу октября Екатерина просила Будтберга-генерала отправить своего племянника под
благовидным предлогом в Россию. Посол приказание, разумеется, выполнил, но принять
советника Алопеуса, предложенного на замену Будбергу-младшему, благоразумно
