Стокгольме. Шведскую почту требовала докладывать в первую очередь, однако новости,
поступавшие из шведской столицы, не радовали. Обедала за малым столом, к которому
приглашались Зубов, Протасова, Строганов, Голенищев-Кутузов, де Рибас, реже —
Безбородко, граф Эстергази, Морков. После обеда императрица вновь исчезала в спальне,
куда вызывались — нередко в самый поздний час — то Зубов, то Безбородко.
Выходили они оттуда с лицами хмурыми и обеспокоенными.
Причины для этого были, и весьма основательные. Екатерину и раньше посещали
приступы меланхолии, но длились они обычно недолго. Императрица умела брать себя в
руки. На этот же раз дни шли за днями — а мрачное настроение, овладевшее ею, не
развеивалось. Екатерина сделалась мнительной. Особенно беспокоила комета, повисшая в
ночном небе над Петропавловской крепостью.
— Здесь, проклятая, — шептала она, и взгляд, устремленный в окно, становился
отрешенным.
Встревоженная Марья Саввишна шушукалась с Роджерсоном. Лейб-медик,
вздыхая, брал саквояж, в котором позвякивали флакончики со снадобьями, и направлялся в
опочивальню, зная наперед, что принимать лекарства Екатерина категорически откажется.
К докторам относилась насмешливо. До самой смерти они оставались для нее смешными
шарлатанами из пьес Мольера.
— Если мне суждено умереть, я предпочитаю, чтобы это произошло без вашей
помощи, — говорила она состарившемуся при ее дворе эскулапу.
Лишь однажды, уступая настояниям лейб-медика, она проглотила принесенную им
пилюлю. Роджерсон так развеселился, что захлопал в ладоши. Радость его, однако, была
преждевременной. Продолжить лечение Екатерина отказалась. Болезнь она считала
проявлением слабости, которую следовало преодолевать.
А воли, решительности и той слепой веры в свою способность повернуть личные и
государственные дела в направлении, которое считала нужным, у Екатерины всегда было
предостаточно. Даже сейчас, едва оправившись от удара, перенесенного ею в ночь с 11 на
12 сентября, она была озабочена не столько своим нездоровьем, сколько решением
вопроса, который почитала наиважнейшим.
Скрытое, но от того не менее острое противостояние с сыном, именем которого она
взошла на престол, никогда не составляло секрета для близких к Екатерине лиц. Более
того, в значительной — иногда решающей — мере оно было стержнем то утихавшей, то
разгоравшейся с новой силой борьбы придворных группировок и честолюбий их лидеров.
Попытки Екатерины наладить отношения с великим князем, предпринимавшиеся
ею в середине 70-х годов, после его совершеннолетия, результатов не дали, да и не могли
дать. Допуск Павла Петровича к государственным делам так и не состоялся, потому что
был крайне нежелателен не только для остававшихся при дворе участников переворота
1762 года (отсюда, кстати, — глубоко укоренившаяся в сознании Павла убежденность в его
преступном, узурпаторском характере), но и для самой императрицы: при известной
прямолинейности мышления великого князя он непременно, даже помимо своей воли,
сделался бы притягательным центром для всякого рода недовольных и искателей счастья.
