мира, в котором так нуждалась Россия, возможно только при условии союза с Пруссией,
тогда как ориентация на Австрию, к которой под влиянием Потемкина с начала 80-х
годов склонялась Екатерина, была чревата неизбежным вовлечением России в новые
завоевательные войны. Результатом всего этого было превращение Павла в убежденного
политического оппонента матери, питавшего непримиримую враждебность к самим
принципам ее политики.
Новое качество антагонизму, давно уже вызревавшему в императорской семье,
придала заграничная поездка великокняжеской четы (19 сентября 1781 года — 20 ноября 1782
года), во время которой Павел неоднократно — в Неаполе, Париже — в самых резких
выражениях отзывался о царствовании своей матери. К известным свидетельствам на этот
счет Леопольда Тосканского и Марии-Антуанетты недавно добавилось еще одно — записка
польского короля Станислава Понятовского, принимавшего Павла и его супругу в октябре
1781 года в Вишневце, имении графов Мнишек245.
В разговоре с Понятовским великий князь признавался, что «страдает от того,
что видит себя низведенным до бездействия, до самой унизительной никчемности»,
говорил, что «страстно желает быть полезным своей родине, вернуть тот долг
благодарности и любви, которую испытывает к нему русский народ, пока возраст и
здоровье позволяют ему работать». Однако и знания, и природные качества его
остаются втуне, намерения и поступки — неправильно истолковываются.
«Кажется, что расстраивать меня и унижать при каждой встрече без всякой на
то причины доставляет удовольствие», — говорил Павел, имея в виду мать. Он не был
уверен, что ему позволят вернуться на родину, что, кстати, можно было понять, если
учесть, что накануне отъезда, сопровождавшегося массой интриг и недоразумений,
распространялись и слухи о возможном отстранении Павла от престолонаследия под
предлогом его длительного отсутствия за границей. В этом контексте называлось имя
Алексея Бобринского, внебрачного сына Г. Орлова и Екатерины, к которому в это время
императрица действительно удвоила внимание.
Обстоятельства, предшествовавшие отъезду великокняжеской четы, хорошо
известны, в частности, из депеши английского посла Дж. Гарриса от 21 сентября 1781
года246. Однако с учетом последствий, которые они имели для взаимоотношений между
Екатериной и ее сыном, казалось, что в общей картине все же не хватает какой-то
существенной детали, объяснившей бы тот достаточно достоверно установленный
факт, что первое свидетельство о планах Екатерины устранить Павла от
престолонаследия относится к 1782 году, времени его зарубежной поездки.
Помог случай. Светлана Романовна Долгова, тонкий знаток екатерининского
времени, готовя очередную выставку, обнаружила в знаменитом первом фонде РГАДА
дело под № 52, содержащее собственноручные бумаги Павла, относящиеся к осени 1781
года Они хранились в имеющемся в деле конверте, на котором рукой Марии Федоровны
по-французски написано: «Бумаги, написанные рукой дорогого великого князя, доверенные
