Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

новых анекдотов о творившихся там «нелепах». В любой оплошности своих сотрудников

великий князь видел признаки неуважения к себе, косица неуставной длины или дурно

застегнутый мундир казались ему покушением на государственные устои.

Нехорошо влияло на Павла и общение с французскими монархистами,

наводнившими после казни Людовика XVI Петербург и Павловск. «Вы увидите

впоследствии, сколько вреда наделало здесь пребывание Эстергази, — писал близкий к

Павлу Ф.В. Растопчин в Лондон С.Р. Воронцову, — он так усердно проповедовал в пользу

деспотизма и необходимости править железной лозой, что государь наследник усвоил себе

эту систему и уже поступает согласно с нею. Каждый день только и слышно, что о

насилиях, мелочных придирках, которых постыдился бы всякий честный человек». Граф

Валентин Эстергази представлял в Петербурге французских эмигрантов.

Для успеха задуманного предприятия следовало заручиться согласием Александра.

Зная доверие, с которым тот относился к своему воспитателю швейцарцу Фридриху-

Цезарю Лагарпу, Екатерина 18 октября 1793 года, спустя три недели после свадьбы внука,

пригласила к себе старого республиканца. Расчет при этом, надо думать, делался и на то,

что Лагарп, не скрывавший своих республиканских убеждений и воспитавший

Александра в уважении к ним, не захочет способствовать воцарению тирана. Кроме того,

было прекрасно известно, что Павел терпеть не мог Лагарпа, называл его не иначе как

якобинцем, а при встрече отворачивался, не желая подавать руки. Всего этого, казалось,

было достаточно для того, чтобы рассчитывать на сочувственное отношение Лагарпа к ее

плану.

Ошибка и ошибка жестокая. Два часа, проведенные в беседе с императрицей,

честный швейцарец называл впоследствии нравственной пыткой. За все время разговора

Екатерина так и не сказала прямо, чего она ожидала от наставника своего внука, хотя ее

мрачные предсказания печального будущего России в эпоху Павла были прозрачны.

«Догадавшись, в чем дело, — пишет Лагарп, — я употребил все усилия, чтобы

воспрепятствовать государыне открыть мне задуманный план и вместе с тем отклонить в

ней всякое подозрение в том, что я проник в ее тайну».

Ровно через год, 23 сентября 1794 года, граф Салтыков, вызвав Лагарпа с урока,

который он давал Александру, заявил, что в его услугах больше не нуждаются и он может

ехать на родину.

Александр пришел в отчаяние.

Оставшиеся до отъезда месяцы Лагарп посвятил попыткам примирения Павла с

сыновьями. После долгого ожидания он добился личной аудиенции у великого князя, во время

которой торжественно заклинал его иметь к ним полное доверие, общаться «лично, а не через

третье лицо». Павел благосклонно выслушал наставления Лагарпа, и с этого момента началось

его сближение с Александром и Константином.

Это, впрочем, не помешало Павлу, став императором, дать накануне Швейцарского

похода тайное приказание Суворову о розыске и аресте Лагарпа. Узнав об этом, Лагарп

направил ему письмо, в котором прямо напомнил, что он — тот «человек, неподкупности

которого Вы, по всей вероятности, обязаны своим существованием, подвергавшимся

сильной опасности в 1793 и 1794 годах».

Детали этой истории хранит пара тонких лайковых перчаток из московского Архива

древних актов.

В том же деле — записка, написанная по-французски, как установлено, Лагарпом.

Вот ее текст.

«Эти перчатки дал мне Его Императорское Высочество Великий Князь Павел

Петрович в Гатчине в мае 1795 года, в день рождения его сына Константина, бывший за

несколько дней до моего отъезда из Петербурга.

Во время бала в Гатчине Ее Императорское Величество Великая Княгиня Мария

Федоровна оказала мне честь, пригласив на полонез. Я попал в неловкое положение, так как

не имел перчаток, и Великий Князь, с которым я беседовал в это время, предложил мне

свои.

Я сохранил их как память о счастливых часах, когда я пользовался его

благоволением и, прежде всего, как воспоминание о дне, когда я выполнил свой великий

долг.

В течение нескольких лет государь демонстрировал по отношению ко мне весьма

неприятное для меня охлаждение, но я решился не покидать Россию, не узнав причины

этого.

Такая возможность представилась в связи с моим отъездом. Я имел с этим

несчастным принцем, которого так мало знали, беседу, продолжавшуюся два часа в его