«народ во мнении своем содрогался от одного помышления о том, что законный порядок
вещей будет нарушен».
Вряд ли стоит сомневаться в том, что Александр если и не знал, то угадывал мнение
народное. Еще 10 мая 1796 года он признавался в письме к своему другу В.П. Кочубею: «Я
сознаю, что не рожден для того высокого сана, который ношу теперь, и еще менее для
предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или иным
образом». Осенью же 1796 года от него слышали такие высказывания:
«Если верно, что хотят посягнуть на права моего отца, то я сумею уклониться
от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в Америку и будем там свободны и
счастливы, и про нас больше не услышат».
Владевшими им сомнениями Александр, скорее всего, поделился с матерью.
Сохранилось написанное в эти дни письмо Марии Федоровны к сыну, в котором имеются
следующие строки: «Во имя Господа, придерживайтесь избранного слова. Мужество и
твердость, мой сын. Господь никогда не покинет невинность и добродетель». И
выразительный эпиграф: «Сожгите мое письмо, как я сжигаю ваше».
Надо отдать должное удивительному присутствию духа и твердости характера,
которые проявила в этот критический момент Мария Федоровна. Зная нрав своего
супруга, она, по крайней мере, до октября ни словом не обмолвилась ему ни об июньском
разговоре с императрицей, ни о признаниях Александра.
Единственными своими советчиками Мария Федоровна избрала Сергея Ивановича
Плещеева и его молодую супругу Наталью Федоровну, которым доверяла безраздельно. В
архиве Плещеева сохранилась следующая записка великой княгини, доказывающая, что
она общалась в эти дни с сыном при посредстве Сергея Ивановича.
«Je ne pourrai vous voir que ce soir tard. Ainsi, mon enfant, dites par quelques mots ce
qui vous arrive de nouveau. Tenez-vous au nom de Dieu au plan arr^et'e, du courage et de la
fermet'e, mon enfant. Dieu n’abandonne l’innocense et la vertue. Berthaume vous enverra seci de
chez-lui, comme une lettre que vous est arriv'ee de la Cr"avenitz, et vous r'epondez moi en mettant
sur le couvert l’adresse `a Mad. de Gr"avenitz et envoyez la `a Berthaume chez lui. Brulez mes
billets, je brule les v^otres»256.
Екатерина не знала о содержании их бесед, однако, интуицией, тем шестым
чувством, которое получает особенное развитие у стареющих политиков, понимала, что
пришло время решительных действий.
4
…Вечером в опочивальню был призван граф Николай Иванович Салтыков,
воспитатель великих князей Александра и Константина.
При входе в апартаменты императрицы граф не мог скрыть своего удивления.
Екатерина сидела у окна, опершись на край резного рабочего столика. Юбка ее
была подоткнута до колен, а ноги опущены в запотевший таз с зеленоватой водой, на
поверхности которой плавали кусочки льда.
Усадив Салтыкова, Екатерина усмехнулась.
— Извини, Николай Иванович, что принимаю тебя, — императрица помедлила, —
так, по-домашнему. Но мы свои люди. Этот неаполитанец, знаешь, который служит у
Рибаса, прознал, видно, что у меня на ногах открылись язвы, и передал через Осипа
Ивановича старинное средство, которым пользуются в их местах, чтобы лечить мою
болезнь. Приказала привезти из Петергофа морской воды и сижу теперь каждый вечер.
Кажется, помогает.
Екатерина приподняла опухшую, посиневшую от холода ногу, наклонилась,
внимательно рассматривая ее.
— Ну все лучше, чем пилюли эти, которыми Роджерсон потчует.
