особенно много непорядков, было приказано делать по вакансии и не иначе, как по
представлении о том государю. Ни один дворянин, как бы богат и знатен он ни был, не мог
поступить в военную службу иначе, чем нижним чином и производился в прапорщики
только после трехлетней беспорочной службы.
В списках высшего командования, кроме фельдмаршала и Румянцева (впрочем,
последний всего лишь на месяц пережил свою государыню), появились новые
фельдмаршалы. При паролях, отданных на вахтпарадах 8 и 9 ноября, были пожалованы
маршальским званием граф Николай Иванович Салтыков и князь Николай Васильевич
Репнин. Через три дня граф Иван Григорьевич Чернышев был возведен в неслыханное до
сих пор звание «фельдмаршала по флоту». Не прошло и месяца, как появился еще один
фельдмаршал — граф Иван Петрович Салтыков, командир украинской и литовской
кавалерийской дивизии, личность во всех отношениях ничтожная и бессловесная, однако
заслужившая каким-то образом благоволение императора.
Умножение числа фельдмаршалов задело самолюбие Суворова.
«Я произведен не при пароле, — язвительно говорил он. — Я знаю практику,
Каменский — тактику, а Салтыков не знает ни практики, ни тактики».
Крайне неодобрительно отзывался Суворов и о новом обмундировании, называя
его неудобоносимым.
«Букли не пушка, коса не тесак, а я не немец, а природный русак. Нет вшивее
пруссаков, штиблеты — гной ногам, казенные казармы, которые ночью запираются, —
тюрьма, шаг солдатский сократился до трех четвертей аршина, следовательно, если
раньше войска проходила за сутки прежним шагом сорок верст, то нынешним — только
тридцать».
Через два месяца подобные дерзости стоили Суворову отставки, однако клеймо
слепого подражания гению Фридриха II прилипло к Павлу надолго.
Между тем, это неверно или, по крайней мере, не вполне верно, хотя стремление
подражать Фридриху, превратившему третьеразрядное немецкое курфюршество в одну из
ведущих держав, было в Европе второй половины XVIII столетия чем-то вроде морового
поветрия. Даже Мария-Терезия, всю жизнь воевавшая с прусским королем, как она
утверждала «из принципа», отдавала должное государственным талантам Фридриха. Для
ее сына и соправителя Иосифа II, впрочем, как и для фюрстов бесчисленных княжеств
Германской империи, король-философ был кумиром.
Не избежала влияния Фридриха и Екатерина. «Наказ», как и общеземское право
Фридриха, родились из философских увлечений. Идея общественного договора,
представление о монархе как о слуге нации, почерпнутые ею у Монтескье и Руссо, на
практике были осуществлены философом из Сан-Суси, к политике которого она
внимательно присматривалась еще будучи великой княгиней. Трудно не видеть связь
между легисламанией Екатерины и судебной реформой в Пруссии 1748 года, считавшейся
образцовой особенно по сравнению с имперским судом. То же влияние ясно
прослеживается в стремлении русской императрицы снять остроту крестьянского вопроса
без отмены крепостного права, путем регламентации отношений между крестьянами и
помещиками, идеях веротерпимости, поощрении народного просвещения (обязательное
начальное обучение было введено в Пруссии в 1769 году).
Конечно, о подражании Екатериной Фридриху в обычном смысле слова говорить не
приходится. Они были личностями одного масштаба, «практическими гениями».
Расчетливый прагматизм во внешней политике, естественная, не наигранная забота
о подданных, стремление вникать во все мелочи своего «маленького хозяйства» и даже
манера обращаться со слугами — все это было привито Екатерине той же хорошо
организованной немецкой средой, в которой выросли и были воспитаны и она, и прусский
король.
Павел же, то ли в силу особенностей своего политического мышления, то ли
движимый духом противоречия, воспринимал лишь внешние, преимущественно военные
стороны прусской науки властвовать. В этом отношении он твердо следовал по стопам
Петра III, с той только разницей, что, взойдя на российский престол, тщательно избегал
высказываний и действий, в которых могло бы быть усмотрено пруссофильство,
погубившее Петра Федоровича. Вообще после союза Фридриха-Вильгельма с
революционной Францией он заметно поостыл в своих чувствах к племяннику Фридриха
Великого, так раздражавших при жизни Екатерину.
Словом, если и говорить о стремлении Павла подражать в первые дни своего
царствования прусским образцам, то приходится признать, что подражание это было как
бы опосредствованным — через Петра III294. Вводя мундир прусского образца, разгоняя
гвардию («янычаров», как говаривал Петр Федорович), опираясь на гатчинцев
(голштинцев Петра III), награждая обиженных во время предыдущего царствования и
даже организуя гонения на круглые шляпы, Павел (осознанно или не осознанно — это уже
другой разговор) стремился выстроить в глазах общества образ сына императора Петра III,
при котором офицеры ходили в короткополых прусских мундирах с испанской тростью-
эспантоном в руке и записной табличкой в кармане. Пострадавшие от усердия Архарова
вряд ли могли знать, что покойный Петр III приказал своему адъютанту побить палашом
