«Как согласить с ее здравым и просвещенным умом и замечательной
проницательностью свободу, с которой императрица допускает множество
злоупотреблений и чрезмерную снисходительность, оказываемую ею всем, столь дерзко
нарушающим свои обязанности?» — сокрушался Сольмс.
Читая ее депеши, Фридрих только усмехался. Ирод — так называла Екатерина
прусского короля в переписке с Гриммом — прекрасно понимал, что положение, в котором
оказалась императрица осенью 1772 года, требовало действий неординарных.
Ропот в гвардии был, однако, лишь частью тревожной, можно сказать критической
ситуации, в которой Екатерина встречала десятилетие своего царствования — 22 сентября,
через два дня после совершеннолетия Павла, была отмечена годовщина ее коронации.
Гораздо неприятнее было то, что с удалением Орлова произошел опасный крен в
балансе придворных партий, поддерживаемом ее знаменитым курц-галопом. Никита
Иванович почувствовав, что входит в силу, принялся громко высказывать недовольство
ложным положением, в котором оказался Павел после совершеннолетия. Панин намекал
даже, что если такое положение сохранится, то он вынужден будет удалиться от службы.
Брат Панина, Петр Иванович, живший после выхода в отставку в своем
подмосковном селе Михалкове, не стеснялся в выражениях. Екатерина называла его не
иначе, как своим «первым врагом и персональным оскорбителем». Петр Панин характером
был горяч, на язык несдержан, и императрице быстро стало известно, что он крайне
неуважительно отзывается как о нравах ее двора, так и об отношении к великому князю.
Московскому главнокомандующему князю Михаилу Никитичу Волконскому было
поручено установить негласное наблюдение за отставным генералом. Волконский
расстарался.
«Все и всех критикует», — доносил он в Петербург. Даже чумной бунт,
случившийся в Москве летом 1770 года, он, по показаниям какой-то унтер-офицерской
вдовы, связывал с кознями Петра Панина.
Отголоски крамольных речей и поступков Панина доносились до северной столицы
вплоть до осени следующего, 1773 года.
«Что касается до известного Вам болтуна, — наставляла Екатерина Волконского 25
сентября 1773 года, — то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что если он не
уймется, то я буду принуждена унимать его, наконец. Но как богатством я брата его
осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он его уймет же, а дом мой
очистится от каверзы».
Обратим внимание на эти слова. Они ясно указывают на главную цель и заботу
Екатерины: очистить свой дом от каверзы.
В этом, надо полагать, и заключается скрытый смысл дальнейших событий.
9
Вечером 23 декабря 1772 года Орлов неожиданно явился в Петербург и
остановился у брата, графа Ивана. На другой день он был принят Екатериной в
присутствии Елагина и Бецкого. От императрицы Орлов прошел вместе с Паниным в
кабинет Павла Петровича и оставался с ним некоторое время один на один. Отобедав
затем у брата, Григорий вернулся во дворец и, как ни в чем не бывало, присутствовал на
всенощной по случаю наступающего Рождества. Иностранные послы сделали на всякий
случай Орлову визиты, который поспешил нанести им ответные в тот же день.
Относительно причин возвращения отставного фаворита двор терялся в догадках.
Между Екатериной и Васильчиковым, казалось, царила полная гармония. Орлов при
встречах с Васильчиковым вежливо раскланивался. Сольмс, наблюдавший за ним,
отправил в Берлин сообщение, что Григорий Орлов вел себя, как всегда, открыто и
дружелюбно. Разница состояла лишь в том, что «императрица как будто старалась не
замечать его».
Панин, для которого появление Орлова в Петербурге стало неприятной
неожиданностью, устроил императрице сцену. Явно не без влияния своего воспитателя
Павел также позволил себе морщиться при появлении «дурачины», как он назвал Орлова.
И в довершение всего камергеры Протасов и Талызин, обязанные своим счастьем
покровительству Орлова, но сумевшие своевременно переметнуться на сторону нового
любимца, разносили по петербургским гостиным всякие гадости о том, что происходило
во внутренних покоях Зимнего дворца.
Дошло до того, что Екатерина вынуждена была обратиться к Панину с просьбой не
отличать этих людей или, по крайней мере, не относиться к ним как к своим друзьям.
Панин, однако, холодно заявил, что Екатерина не должна стеснять его в выборе знакомств.
Кстати, жену Талызина, считали его любовницей, и он держал себя так, чтобы этому
верили. Екатерину все это страшно злило, но по укоренившейся привычке она
высказывала свое недовольство не Панину, а другим, подавая этим повод к новым
сплетням и пересудам.
В первых числах января 1773 года Орлов отбыл в Ревель, где рассчитывал остаться
до лета. Однако уже в марте вновь удивил всех своим появлением в Петербурге. Люди
проницательные связали это с прекращением мирных переговоров в Бухаресте, после
которых многочисленные недоброжелатели Панина принялись утверждать, что в провале
предыдущего, Фокшанского конгресса виноват вовсе не Орлов, а сам Никита Иванович.
