его ехать вместе, предлагая завернуть по пути в Берлин, где их ожидал прусский король.
Станислав-Август также звал их остановиться в Варшаве. Дидро, однако, решил
возвращаться в Париж тем же путем, что приехал — через Гаагу. К тому же в конце
февраля петербургское простудное поветрие добралось и до Гримма — он заболел и
довольно тяжело, Екатерина направляла к нему придворного лекаря.
Свой последний разговор с русской императрицей Дидро записал сам (в письме к
матери, отправленном из Гааги 9 апреля 1774 года):
«Едва я приехал в Петербург, как негодяи стали писать из Парижа, а другие негодяи
распространять в Петербурге, что я под предлогом благодарности за прежние деяния явился
выпрашивать новых; это оскорбило меня, и я тотчас же сказал себе:
— Я должен зажать рот этой сволочи.
Поэтому-то, откланиваясь Ее императорскому величеству, я представил нечто вроде прошения, в
котором говорил, что прошу ее убедительнейше и даже под опасением запятнать мое сердце не
прибавлять ничего к прежним милостям. Как я и ожидал, она спросила меня о причине такой просьбы.
— Это, — отвечал я, — ради Ваших подданных и ради моих соотечественников;
ради Ваших подданных, которых я не хотел бы оставить в том убеждении, о котором они
имели низость намекать мне, будто не благодарность, а тайный расчет на новые выгоды
побудили меня к путешествию. Я хочу разубедить их в этом, и необходимо, чтоб Ваше
величество были столь добры поддержать меня; ради моих соотечественников, перед
которыми я хочу сохранить полную свободу слова, чтоб они, когда я буду говорить им
правду о Вашем величестве, не предполагали слышать голос благодарности, всегда
подозрительный. Мне будет гораздо приятнее заслужить доверие, когда я стану
превозносить Ваши великие достоинства, чем иметь более денег.
Она возразила мне:
— А вы богаты?
— Нет, государыня, — сказал я, — но я доволен, а это гораздо важнее.
— Что же я могу сделать для Вас?
— Многое: во-первых, Ваше величество не пожелает ведь отнять у меня два-три года жизни,
которыми я Вам же обязан, и оплатит расходы моего путешествия, пребывания здесь и возвращения,
приняв во внимание, что философ не путешествует знатным барином.
На это она отвечала вопросом:
— Сколько Вы хотите?
— Полагаю, что полутора тысяч будет довольно.
— Я дам Вам три тысячи.
— Во-вторых, Ваше величество, дайте мне какую-нибудь безделицу, ценную лишь потому, что она
была в Вашем употреблении.
— Я согласна, но скажите, что Вы желаете?
Я ответил:
— Вашу чашку и Ваше блюдечко.
— Нет, это разобьется и вас же опечалит; я подумаю о чем-нибудь другом.
— Или резной камень.
Она возразила:
— У меня был один только хороший, да я отдала его князю Орлову.
Я отвечал:
— Остается вытребовать его у него.
— Я никогда не требую обратно того, что отдала.
— Как, государыня, Вы настолько совестливы с друзьями?
Она улыбнулась.
— В-третьих, дайте мне одного из Ваших служащих, который проводил бы меня и доставил
здоровым и невредимым в мой дом или, скорее, в Гаагу, где я пробуду месяца три ради служения Вашему
величеству.
— Это будет сделано.
— В-четвертых, Вы разрешите мне прибегнуть к Вашему величеству в том случае, если я впаду в
