Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

разорение вследствие операций правительства или по какой-нибудь другой причине.

На этот пункт она отвечала мне:

— Мой друг (это ее слова), рассчитывайте на меня; Вы найдете во мне помощь во

всяком случае, во всякое время. Но Вы, значит, скоро уезжаете?

— Если Ваше величество позволите.

— Да вместо того, чтобы уезжать, почему вам не выписать сюда ваше семейство?

— О, государыня, — отвечал я, — моя жена женщина престарелая и очень хворая, и с нами живет

ее сестра, которой скоро уже будет восемьдесят лет!

Она ничего на это не отвечала.

— Когда же Вы едете?

— Как только позволит погода.

— Так не прощайтесь же со мною; прощание наводит грусть».

Через несколько дней Дидро передали подарок Екатерины: перстень с камеей, на

которой был вырезан ее портрет.

Дидро выехал из Петербурга вечером 5 марта в оттепель. В провожатые Екатерина

дала ему грека Бала, служащего канцелярии опекунства иностранных, которую возглавлял

Орлов. Для путешествия была специально изготовлена удобная английская карета,

сломавшаяся, однако, в Митаве.

Ровно через месяц, 5 апреля, философ был в Гааге, где его радушно встретил и

Голицын. Первой заботой Дидро в Голландии было договориться о печатании

«Учреждений и уставов, касающихся до воспитания и обучения в России юношества

обоего пола», переведенных на французский язык Клерком. В ноябре печатание книги

было закончено, а в январе 1775 года она появилась в продаже. Сам Дидро в конце мая

был уже в Париже.

На этом история наша закончена.

Что-то мешает, однако, поставить точку. Что же?

Может быть, это - вот еще один отрывок из письма, направленного Дидро жене из

Гааги:

«Накануне моего отъезда из Петербурга Ее императорское величество велела передать мне три

мешка по тысяче рублей в каждом. Я пошел к нашему послу и обменял эти деньги на французскую монету.

Разница в курсе, которая была в этот момент очень благоприятной, превратила три тысячи рублей в 12

тысяч 600 ливров нашей монетой. Если вычесть из этой суммы стоимость эмалевых подвесок и двух

картин, которые я подарил императрице, путевые расходы и стоимость подарков, которые надо бы

сделать Нарышкину (он был так добр, относился ко мне как к брату, дал пристанище, кормил и

освобождал от всяких расходов на протяжении пяти месяцев), то нам останется от 5 до 6 тыс. франков

может быть, немного меньше.

Не могу поверить, однако, что это все, чего мы могли бы ожидать от государыни,

представляющей собой воплощенную щедрость, тем более, что ради нее я в мои весьма

почтенные годы проехал более полутора тысяч лье и ради которой я работал практически

день и ночь на протяжении пяти месяцев. (Кстати, мой провожатый уверяет меня в

обратном.) Если же даже все останется так как есть, то и тогда мне не следует жаловаться.

Она была так щедра ко мне раньше, что требовать больше, значило бы признаться в

ненасытной жадности. Нужно подождать, возможно, весьма долго, прежде, чем приходить

к окончательному заключению. Она знает, что ее дары не обогатили меня. А я знаю, что

она уважает и, я бы даже осмелился сказать, питает дружбу ко мне.

Я как-то предложил переиздать для нее Энциклопедию, она сама вернулась к этому

проекту, сказав, что он ей нравится. Все, что имеет характер величия, увлекает ее...

Суммы, выделенные на это издание, весьма значительны. Речь идет не менее, чем о

40 тыс. рублей, т. е. 200 тыс. франков, от которых нам будет идти сначала полная, затем

частичная рента в течение почти 6 лет. Таким образом у нас будет около 10 тыс. франков

на ближайшие шесть месяцев, 5 тыс. франков на последующие и т.д. Вместе с нашими

текущими доходами это весьма хорошо уладит наши дела.

Следует хранить полное молчание на этот счет. Во-первых, дело это, хотя и вполне

вероятно, но еще не кончено, во-вторых, когда деньги придут, следует молчать о них из-за

наших детей, которые будут докучать нам просьбами дать взаймы, тогда как деньги эти

нужно будет свято хранить. Есть и другие соображения, о которых ты знаешь без моих

объяснений. Так что, мой друг, готовься переезжать...