Анатолий тоже посматривает вокруг, но немного подругому. В его глазах читается явное неодобрение всего происходящего и нарастающее желание стрелять, рвать, терзать и жечь. Но, увы, зло ему сорвать здесь совершенно не на ком. Вот его я прекрасно понимаю. Как и Наташа, он готовил себя к совершенно другому. Он настраивался на борьбу, смертельные схватки с врагами и со стихиями. Но он никак не предполагал, что боротьсято придется только с самим собой. А эта борьба потяжелее других будет. Наташу с Анатолием я понимаю, а вот Лену понять никак не могу. Ее зловещие огоньки в глазах нравятся мне все меньше и меньше. Что они означают? Я, конечно, далек от мысли, что у моей подруги начинает ехать крыша. Если это с кемто и произойдет, то уж с нейто в последнюю очередь. Хотя, может быть, она рисует себе перспективу: стать сиделкой при трех повредившихся умом? В таком случае, у меня не только глаза заблестели бы. Поздним «вечером» четвертого «дня», когда Наташа и Анатолий уже заснули, я всетаки решаюсь спросить у нее:
– Вижу, Ленок, у тебя чтото на уме играет. Давай, колись, не души в себе.
– Играет? Да нет, Андрей, не играет, а ползает. Ползает гаденькая мыслишка. Зря мы полезли в этот переход. Лучше бы нам оставаться там, где мы были. И вот душу я эту мысль в себе изо всех сил. Но не дай Время вслух ее высказать, да чтобы ребята ее услышали. Настроение и так гуановое, – помолчав немного, она спрашивает меня: – Как ты думаешь, это кончится когданибудь, а если кончится, то чем?
– Ты это всерьез спрашиваешь или чисто риторически?
– Конечно, риторически. Что ты можешь ответить? Информации у тебя ровно столько, сколько у меня. Чуть больше нуля. Но есть у меня предчувствие, что все это когданибудь кончится. Только не знаю как. Причем от нас здесь ничего зависеть не будет.
– Так что же ты предлагаешь делать?
– А ничего. Идти, как шли. Ни в коем случае не останавливаться. Если мы останемся на месте, то на второй же день у нас начнутся галлюцинации, а на третий день мы рехнемся. Все, хорош.
«Утром» я както незаметно ухожу вперед шагов на тридцать, сорок. Меня догоняет Наташа и, пройдя со мной минут десять, тихо говорит:
– Знаешь, Андрей, мне страшно.
– И давно?
– С самого начала. Мне стало очень страшно, когда мы только вошли сюда. Я очень боюсь.
– Знаешь, девочка, скажу тебе честно. Мне тоже страшно.
– Серьезно? А я думала, я одна такая трусиха. Куда мы попали, Андрей? Что это за Мир? Он даже не мертвый, он какойто не родившийся еще.
– А попали мы, Наталья, в такое место, какое я при всей свой фантазии даже представить не мог. Помнишь, какие гипотетические картинки я вам рисовал тогда? А вот такого даже мне в голову не пришло.
– Так что же это за Мир?
– Это не Мир. Таких Миров не бывает. Это, Наташа, искусственное образование.
– Подожди. Если это – искусственное образование, значит, гдето есть те, кто его создал.
– Вот этото меня только и утешает. Раз они существуют, значит, у нас есть шанс до них добраться.
– А что дальше?
Я не успеваю ответить. Неизвестно откуда рождается не то рык, не то рев, не то гул взлетающего реактивного самолета. Звук постепенно нарастает и достигает такой силы, словно мы стоим у кромки взлетной полосы, а самолет отрывается от земли в десяти метрах от нас. Не сговариваясь и без всякой команды, мы падаем на стеклообразную поверхность, непроизвольно занимая положение для круговой обороны. А звук все нарастает и накатывается на нас, подобно тяжелому танку. Он уже физически начинает давить на нас. И все это при полной неподвижности воздуха. И вдруг наступает мертвая тишина. Звук обрывается так же внезапно, как и начался.
Полчаса мы лежим неподвижно, всматриваясь в никуда и ожидая какоголибо продолжения. Все попрежнему, как и раньше, как час, сутки и более назад. Я медленно встаю и подаю руку Наташе. К нам подходят Лена с Анатолием. Он спрашивает:
– И что это было?
– Лена вчера хорошо мне сказала. У нас информации у всех поровну: чуть больше нуля. Предлагаю устроить мозговой штурм на тему: что это было.
– Пошел бы ты в Схлопку! – машет Лена рукой.
– Я бы с удовольствием в нее ушел, лишь бы здесь не оставаться. Подскажи только, как это сделать.
Лена снова машет рукой и предлагает:
– Пошли дальше. Хуже чем есть, все равно не будет.
– Ты так думаешь? – спрашиваю я уже на ходу.
– Что ты имеешь в виду?
– Вода. Ее осталось всего ничего. Препараты от обезвоживания не дадут нам умереть от жажды, но не спасут от голода. А десантные пайки без воды употреблять невозможно.
– Придется урезать норму. Будем готовить одну порцию на двоих. А через некоторое время посмотрим, может быть, придется еще урезаться.
Проходит еще три «дня». Они не приносят ничего нового. Звук, так поразивший нас, больше не повторяется. Я даже не пытаюсь строить догадки: что же это было? Информация у нас нулевая. Или, выражаясь словами Лены, чуть больше нуля. Тут можно нафантазировать такого, что от собственной тени шарахаться начнешь. Впрочем, теней здесь тоже нет, как и многого другого.