XIX. Молва, если она справедлива, ясно уличает тебя, что стал ты мне горем вместо утешения, врагом вместо союзника, губителем вместо помощника. Утверждают, что ты взялся за оружие, дабы наказать меня, от которого будто претерпел ты тягчайшую обиду и зло, что ты прилагаешь все силы, чтобы прогнать меня от прекрасного царского очага, и хочешь присвоить его себе. Только не это! Нет, магистр, нет – и в мыслях не держи такого! Да сгинут выдумщики и разносчики слухов – эти негодяи сеют плевелы[22] и из одной зависти рассказывают всякие небылицы, на их несуразицы и нелепицы нельзя обращать внимания. Этим чужакам, как я полагаю, нужно только одно: расколоть наше единомыслие, нарушить наше добровольное согласие. И да не восторжествует враг над нами, снова говорит он, если вспомнишь ты об этом богопротивном и несравненном по мерзости деянии. Не выкажи столь великой неблагодарности и несправедливости – ведь тебе не в чем упрекнуть твоих благодетелей; не сделай имя свое проклятием для людей и не послужи им позорным примером!»
XX. Отметив, что Фока призвал бога свидетелем страшных своих клятв, царь напомнил, что недремлющий промысел божий непрестанно обходит вселенную и неусыпным оком взирает на земные дела и всегда воздает за них людям после смерти: промысел каждому воздает той же мерой, в его сети попадают идущие кривым путем, он обращает в свою противоположность игру случая. «Если трепещешь ты перед божьим судом, если ждешь его приговора своим поступкам, поразмысли о непостоянстве земных дел. Пусть добрый совет предшествует делу, рассуждение замыслу, а мысль идет перед умыслом, ибо дело прежде всего принесло вред тому, кто рассудил дурно».
Историография — лучшее и прекраснейшее создание греков.
Михаил Пселл родился в 1018 г. в конце 50-летнего царствования Василия II Болгаробойцы, которое во всех руководствах по византийской истории обычно расценивается как период расцвета Восточноримской империи. Действительно, при этом императоре были подавлены мятежи феодальных магнатов, разгромлена внутренняя оппозиция и хорошо налаженный центральный аппарат бесперебойно обеспечивал казну налоговыми поступлениями. Пределы империи включали тогда в себя весь Балканский полуостров и Малую Азию; они простирались до Кавказского хребта и Месопотамии на востоке и Южной Италии на западе и юге.
Умер Пселл, скорее всего, в 90-х годах XI в.[1], уже в начале царствования Алексея I Комнина, когда из некогда обширных территорий под византийским господством остались только балканские земли, да и те подвергались постоянным набегам кочевых племен, когда военные станы сельджукских отрядов появлялись чуть ли не под самыми стенами Константинополя, мятежи следовали один за другим (сам Алексей Комнин был удачливым мятежником), казна пустовала, войска и флота фактически не существовало. Пройдут годы, и Алексей Комнин вернет Византии большую часть утерянных земель, реформирует и укрепит государственный аппарат и почти на столетие возвратит Византии былую славу. Но Пселл этого уже не увидит: 40 лет его жизни почти целиком совпадают с временем упадка и оскудения Византии.
XI век в истории Византии исследователи обычно именуют «переходной эпохой». Такое определение справедливо не только потому, что это — период между правлением двух «сильных» династий: «Македонской» и «Комниновской», но и потому, что к тому времени традиционная византийская централизованная система управления уже исчерпала свои возможности, а феодальный строй укрепиться не успел, государственное войско — стратиотское ополчение — теряло свое значение, а дружины феодального типа и наемные отряды не заняли его места. Империи фактически нечем было защищаться — отсюда и внешнеполитические неудачи. Политика императорского двора утрачивала перспективу и целенаправленность. Отдельные императоры пытались прочно утвердиться на престоле, сплотить вокруг себя преданных людей, большей частью родственников, и основать «династию». Удалось это, однако, в конце концов только Алексею Комнину. Другие самодержцы собирали остатки войска, приглашали наемников и пытались отвоевать захваченные «варварами» земли; они даже добивались некоторых ограниченных успехов, но срок их правления не превышал нескольких лет, и новый государь уже не хотел или не мог продолжать дела предшественника. Остальные цари (во всяком случае, в изображении их летописцев) даже и не помышляли ни о каких решительных действиях, предавались беззаботной дворцовой жизни или неуместным в такой ситуации «ученым занятиям».
