Политические амбиции Пселла в ту пору полностью удовлетворены не были, тем не менее он играл определенную роль при дворе и продолжал преподавание в «университете».
Только один эпизод из его деятельности, относящийся к этому периоду, освещен весьма подробно в «Хронографии» — его участие в посольстве к мятежному Исааку Комнину. Когда в 1057 г. взбунтовались начальники ромейского войска, император Михаил VI, немощный старик, правивший всего несколько месяцев после Феодоры, оказался в отчаянном положении; он понадеялся на красноречие и софистическое искусство Пселла и отправил его с посольством к взбунтовавшимся военачальникам. Подробно, с упоением рассказывает историк, как товарищи по посольству признали его самым мудрым и красноречивым и поручили ему выступить на собрании воинов и как благодаря искусству слова удалось ему убедить мятежного Исаака принять предложенные императором условия. Однако, пока велись переговоры, константинопольцы свергли Михаила и предложили престол уже провозгласившему себя царем Исааку. Новый император, вопреки ожиданиям историка, доверяет ему еще более прежних и с самого начала советуется с ним, как лучше управлять государством, а вскоре назначает его на весьма высокую должность проэдра синклита. Именно Пселлу поручает Исаак роль «прокурора» на процессе, который должен был состояться над опальным константинопольским патриархом Михаилом Кируларием — главным инициатором «схизмы», т. е. длящегося и поныне раскола западной и восточной церквей. Исаак Комнин вскоре тяжело заболевает, и его «преданный друг» Пселл прилагает максимум усилий, чтобы передать власть выходцу из другой семьи — Константину X Дуке (1059-1067). При новом императоре историк активной политической роли уже не играет (он сам жалуется на то, что Константин пренебрегает советами мудрых людей), но назначается воспитателем наследника престола Михаила и, видимо, продолжает оставаться ипатом философов. К императорскому дому Пселл, по его собственным неоднократным заверениям, испытывает необыкновенную привязанность, интересы его защищает, как свои собственные, а когда в 1068 г. престол переходит к воинственному Роману IV Диогену, женившемуся на вдове Константина Евдокии, становится в оппозицию к новому царю. Роман весьма ценит ученого придворного (все цари, по уверениям историка, души в нем не чают!), но по-настоящему ему не доверяет и даже берет его с собой в военную экспедицию, дабы не оставлять в столице столь опасного человека. При явном участии Пселла потерпевший поражение от сельджуков в 1071 г. Роман был смещен с трона, а вскоре и ослеплен. Когда, наконец, трон перешел к «законному» наследнику Константина — ученику Пселла Михаилу VII, историк, казалось, достиг предела своих мечтаний. Царь предпочитает его всем мудрецам, Пселл продолжает ученые и поэтические занятия со своим воспитанником, составляет для него речи, ученые трактаты и дипломатические документы. Сколько времени продолжалась эта идиллия, сказать трудно. Судьба Пселла в последние годы правления Михаила неизвестна. Скорее всего, Пселл по каким-то причинам отдалился от двора и провел последние годы в каком-нибудь монастыре.
Еще раз подчеркнем, что биография Пселла изложена нами почти исключительно на основании его собственных произведений, образ писателя, предстающий перед нами, — скорее приукрашенный автопортрет, нежели реальное изображение. Пселл видит в себе прежде всего философа, оратора и государственного мужа, радетеля за общее благо и непременного советника царей, для которого ученая и государственная деятельность представляет собой нечто единое и взаимообусловленное. Ничего, даже отдаленно напоминающего подобный писательский автопортрет, византийская литература до Пселла не знала. Византийские авторы вообще очень редко самораскрывались в произведениях. Они или как бы устранялись из повествования, или же скрывались за маской ничтожного и невежественного монаха, дерзающего лишь на бесхитростное изложение событий. Только отдельные интеллектуалы, продолжавшие античную традицию, решались говорить о своей образованности и ученых занятиях, но и они, как правило, противопоставляли спокойное — в эпикурейском стиле — существование в кругу полуучеников-полудрузей бурной и изменчивой придворной жизни. За возможности тихой жизни благодарит судьбу Лев Философ, которого современники упрекали (как позже Пселла) в пристрастии к эллинской культуре[3]. Предпочитает безмятежную жизнь и ученые занятия в окружении близких людей хлопотным обязанностям патриарха и Фотий[4]. Те же мысли неоднократно высказывает учитель и друг Пселла Иоанн Мавропод. На этом фоне позиция Пселла своеобычна и неожиданна. Писатель не только с отменным бахвальством представляет себя великим ученым, эрудитом и красноречивейшим оратором, но и всячески подчеркивает свою роль как государственного деятеля и практического философа. Насколько, однако, этот образ соответствует действительности?
