У современных исследователей уже выработался метод анализа воззрений древних и средневековых авторов. Он состоит в подборе, сопоставлении и рассмотрении отдельных, часто мимоходом оброненных замечаний на цели и задачи историографии и сущность исторического движения. Такой метод всегда дает определенные результаты, и мы тоже для начала воспользуемся этим относительно элементарным приемом. Пселл принялся писать историю, опасаясь, что события его времени за давностью лет будут преданы забвению. Высшей целью исторического повествования Пселл признает истину и неоднократно противопоставляет исторический жанр похвальным речам, «энкомиям», мастером которых был сам. «В мои намерения входит сейчас писать не похвальное слово, а истинную историю...», «Если бы я решил создавать похвальное слово, а не истинную историю...» — подобными замечаниями пестрит текст «Хронографии». Наиболее подробное противопоставление обоих жанров содержится в биографии Константина Мономаха. «... Как могу я преступить законы исторического повествования и писать по правилам похвального слова, — пишет Пселл, — забыть о собственном замысле, пренебречь искусством, не проводя грани между разными предметами и сводя к единой цели то, чье назначение различно (Зоя и Феодора. Константин IX, XXV). И дальше: «Славословящий обычно опускает все дурное в своем герое и плетет похвалу только из его достоинств... Напротив, пишущий историю — судья нелицеприятный и беспристрастный, который не склоняется ни в ту, ни в другую сторону и все меряет равной мерой.
Оправдание труда стремлением увековечить события, провозглашение истины смыслом исторического повествования — не выдумка Пселла и даже не изобретение византийских историков, а наиболее распространенные «общие места» всей античной и средневековой историографии. Можно даже утверждать, что декларации подобного рода служат своеобразными жанровыми признаками историографии: историки самых непохожих воззрений и самых различных направлений одинаково хотят увековечить события и одинаково взывают к истине как к высшей цели, хотя, конечно, сама истина часто понимается ими совершенно различно. Ничего нет оригинального и в противопоставлении жанров истории и энкомия, встречающемся у ряда античных историков[23]. Вряд ли имеет смысл обсуждать вопрос о том, у кого именно заимствовал Пселл те или иные рассуждения, — они входили в привычный круг идей античной и византийской историографии[24].
Коснемся взглядов Пселла на движение истории. Читатель, знакомый с античной и средневековой историографией, открывая очередной труд древнего или византийского историка, обычно готов встретить там апелляции к некоей внешней для человека и высшей силе, управляющей людскими судьбами и ходом событий — «судьбой», «роком» или просто «случаем», если речь идет об античности, божественном провидением и тоже «случаем», если автор — христианин. «Хронография» не «разочаровывает» и в этом отношении. Хотя ссылок на божественный промысел там относительно мало, вложены они чаще всего в уста героев и представляют собой нередко facon de parler средневекового автора, тем не менее детерминированность всего происходящего божественной волей для Пселла — аксиома. «События развиваются не по нашей воле, но выше нас существует некое могущественное начало, которое направляет нашу жизнь, куда захочет...», — пишет историк, сожалея, что действия Константина Мономаха не приводят к желаемой цели. «Я привык возводить все значительные события к воле божественного провидения и, более того, ставлю в зависимость от него вообще все происходящее, если наша природа не извращена», — утверждает Пселл в другом случае. Хотя пути провидения для человека неисповедимы, его воля в конечном счете направлена к высшему благу и высшей цели. Так, болгарин Алусиан бунтует против царя, но его измена в конце концов приводит к поражению всего болгарского восстания. Бог внушает Константину Дуке мысль добровольно отказаться от царской власти во время мятежа 1057 г., имея в виду позже возвести его на престол законным образом, и т. д.
Определенную роль в управлении земными делами и людскими судьбами играют у Пселла рок и случай, но они не имеют такого значения, как у некоторых современников писателя (например, у Иоанна Мавропода) и поздних византийских историков, да и сами по себе управляются провидением.
