Биографы Мавропода обладают в данном случае достаточным материалом для утверждения, что скромность Иоанна в энкомии — не дань традиции, а реальная черта прототипа. О скромности Мавропода неоднократно идет речь в его переписке с Пселлом, она становится даже одной из причин размолвки между друзьями, сам Мавропод неоднократно декларировал свою скромность.
Приведенный пример показывает, сколь опасной может быть тенденция во всех случаях объяснять особенности византийской риторики следованием расхожим схемам. В то же время, говоря о лейтмотиве образа, нельзя вкладывать в это понятие и современного смысла. Под лейтмотивом мы понимаем здесь не доминанту, вокруг которой группируются и которой определяются остальные черты образа, а наиболее часто подчеркиваемое автором свойство в ряду других равноправных качеств героя.
Какими возможностями для индивидуализации своих героев обладал византийский ритор даже в пределах обязательного канона, могло бы показать и сравнение двух наиболее значительных женских образов, созданных в речах Пселлом: его матери и кесарисы Ирины (Курц—Дрексль, I, с. 155 сл.). Хотя последняя, как и положено женщине, изображается весьма набожной и благочестивой, по сравнению с «непревзойденной в аскезе» Феодотой она может представиться читателю настоящей светской дамой.
Только несколько речей Пселла, да и то в самые последние годы, были изданы в соответствии с правилами современной эдиционной техники. Выявленные там цитаты и заимствования указывают на сильнейшее влияние, которое оказывала на писателя раннехристианская риторика, и в особенности творчество Григория Назианзина. Но не только обычные для средневековья прямые заимствования говорят о связи Пселла с первыми христианскими риторами.
До появления специальных исследований нельзя безапелляционно утверждать, однако можно предположить, что в ряде аспектов Пселл по своему мироощущению вообще близок к раннехристианским «отцам церкви», особенно их этике, гораздо более человечной, нежели представления фанатичных современников Пселла — Василия Нового Богослова, Никиты Стифата, Михаила Кирулария и др. Видимо, поэтому следование раннехристианским риторам объясняется более глубокими причинами, чем только обязательное благочестие и литературный usus. Не византийская ученая компиляция, которой Пселл отдал щедрую дань в научных трактатах, а попытка воспроизведения духа оригинала характеризует зависимость писателя от его образцов.
Как бы ни оценивать с позиций современного литературного вкуса ораторские сочинения Пселла, само возрождение в XI в. линии раннехристианской риторики с ее субъективным началом и теплотой чувств весьма знаменательно для эпохи подъема интеллектуальной жизни и сдвигов в художественном сознании византийцев.
Риторика и связанные с ней литературные виды, вытесняя господствовавшую до тех пор агиографию и перенимая у нее ее «беллетристическую» функцию, вновь начинают играть для византийцев универсальную роль и вбирают в себя свойства, характерные для иных жанров. Не случайно ряд риторических сочинений Пселла оказывается на грани других литературных видов: лирики, биографического повествования мемуарного типа, историографии.
Чем меньше способна была риторика служить почвой для оригинального творчества внутри себя, тем больше играла она роль моста между античной культурой и культурой «высокого» средневековья. Риторика не только «иссушала», как обычно считают, творчество средневековых писателей, но и оплодотворяла его развитым своим искусством и традициями, которые несла с собой.
Но на этом пути Пселла могли ожидать лишь отдельные удачи, а не художественные открытия: слишком «выработанной» была к его времени «жила» риторики, чтобы можно было рассчитывать на крупные находки. Однако блестяще отработанная техника и некоторые принципы и традиции красноречия оплодотворили творчество Пселла уже в другом жанре, достижения в котором принесли писателю истинную славу. Можно с уверенностью утверждать, что без Пселла-ритора не было бы Пселла-историографа.
Своим историографическим трудам Пселл не придавал большого значения. Много раз писатель высказывался о себе как о риторе и философе, гордился своей государственной и преподавательской деятельностью, но никогда не придавал значения труду историографа. Обязанности историка Пселл принял на себя после настоятельных уговоров и считал их, видимо, побочным занятием. Только однажды, и то по случайному поводу, вспоминает он в письмах о своей «Хронографии» (Сафа, V, № 108). Тем не менее именно «Хронография» обессмертила его имя.
