Весь рассказ о Михаиле IV строится на совершенно иных структурных принципах, чем у Скилицы. Начав биографию, как и положено, с сообщения о воцарении Михаила (Михаил IV, I-V), историк тут же переходит к характеристике царя (там же, VI-VIII). Закончив ее, Пселл заявляет о необходимости «вернуть к началу свой рассказ», и далее естественно было бы ожидать повествования о «деяниях императора» (пункт III той идеальной четырехчленной схемы, которую мы выше пытались установить). Такое повествование действительно следует, но построено оно весьма оригинально. Вторично похвалив Михаила за его добрые свойства, Пселл видит единственный недостаток царя в низменных качествах его братьев (там же, X). Это замечание дает ему основание подробно описать братьев (там же, XII-XV). Затем Пселл возвращается к Михаилу и рассказывает о перемене его отношения к царице Зое (там же, XVI сл.). Главную причину этой перемены он видит в болезни императора. Отныне мотив царского недуга становится ведущим и сквозным в биографии. Пселл повествует о страданиях царя (там же, XVIII), а потом предлагает читателю посмотреть, что делал царь между приступами болезни. В следующей короткой главе о «времени между приступами болезни» (там же, XIX) Пселл умудряется уместить рассказ о всей внешнеполитической и внутригосударственной деятельности Михаила. «Постигшая болезнь грозила уже его жизни, а Михаил как ни в чем не бывало занимался делами» — такими словами заканчивает Пселл этот раздел. Вновь подхватив мотив царского недуга, Пселл продолжает его развивать дальше. Болезнь и приближающийся конец императора активизируют интриги Иоанна Орфанотрофа, обеспокоенного судьбой царского наследия и желающего обеспечить власть за своим родом. Его усилия приводят в конце концов к усыновлению Зоей царского племянника Михаила — будущего Михаила V. После характеристики Михаила (Пселл никогда не упускает случая набросать портрет упомянутого персонажа!) историк вновь возвращается к мотиву болезни: умирающий царь строительством храма и другими богоугодными делами старается обеспечить себе спасение в загробной жизни (там же, XXXI-XXXVII). Пселл собирается уже закончить рассказ, но, вновь с похвалой упомянув царя, считает своим долгом в подтверждение высказанного им мнения, «выбрав один эпизод из многих», поведать о подавлении Михаилом болгарского восстания Петра Деляна. Впервые на протяжении всей биографии (как иллюстрация положительной оценки героя!) разворачивается более или менее подробное повествование о внешнеполитических событиях и действиях императора (там же, XXXIX-L). Из болгарского похода Михаил возвращается еле живым, и это делает естественным переход к рассказу о его постриге и смерти (там же, LII сл.).
Подобно Скилице, Пселл повествует о Михаиле IV с момента его восшествия на престол и до самой смерти, но как разнится структура их рассказов (мы отвлекаемся сейчас от разницы в оценке императора)! У Скилицы элементарная от года к году повременная смена разрозненных событий, у Пселла, у которого вообще нет ни одной даты, — сложное движение и взаимосвязь эпизодов. Группируются они вокруг личности царя, сочленены словесно-ассоциативной связью и в большинстве случаев «зацеплены» за сквозной мотив царского недуга, к которому рассказ неизменно возвращается. Вместо временного развития здесь ассоциативное движение авторской мысли, лишь имитирующее движение хронологическое.
В некоторых случаях ассоциативные связи, используемые Пселлом для создания иллюзии хронологического развития, носят даже характер словесно-риторического трюка. Прекрасный в этом отношении пример содержится в биографии Константина VIII. Характеризуя своего героя и чувствуя необходимость закончить рассказ, как и положено, сообщением о смерти царя, Пселл говорит об увлечении Константина игрой в кости, после чего следуют слова, которые лучше всего передать на русский язык образом, заимствованным из сферы игры не в кости, а в карты: «И вот его, ставящего на карту державу, таким образом постигла смерть».
Разницу между Скилицей и Пселлом нетрудно, видимо, объяснить несопоставимым интеллектуальным уровнем авторов. Первый — «один из самых сухих и, по-видимому, совершенно тупых византийских хронистов» (мы приводим крайнюю и не совсем справедливую характеристику)[29], второй — самый блестящий ученый и ритор эпохи. Безусловно, риторическая техника, которой великолепно владел Пселл и которая уже в X в. все больше и больше проникает в историографию[30], оказала на структуру «Хронографии» огромное влияние. Можно определенно утверждать, что именно из риторики заимствовал Пселл изощренное умение пользоваться ассоциативными связями и словесными сцеплениями, что, подобно Плутарху, он решает «исторические задачи риторическими средствами»[31].
И тем не менее в структуре пселловской «Хронографии» надо видеть не только плоды искусства ритора, но и установку историка, не только блестящее владение риторической техникой, но и своеобразное видение истории.
