Из-за других столиков доносятся отрывки разговоров, весело позвякивают чайные ложки. Аманду здесь раздражает даже мой взгляд. Я пью кофе. Отвечаю молчанием на молчание.
Маэстро хватает одного слова, чтобы разбудить группу: «Соберемся?» Чат мигом оживает, все спрашивают: «Когда?», «Где?», отправляют смайлики. С последней встречи прошло больше года, наконец можно позволить себе провести репетицию на свежем воздухе. Кто-то предлагает встретиться у озера, кто-то на площади, в итоге выбираем холм с живописным видом, в паре километров от поселка.
Рубина паркуется в хвосте цепочки автомобилей, и мы, с нотами под мышкой, идем в направлении силуэтов, двигающихся вокруг векового дуба. Я смотрю на них, и сердце вдруг начинает биться чаще.
По дороге мы пели – проверяли, не покинули ли нас голоса. Пели не наш репертуар, а то, что Мило зовет песенками. На светофоре мужчина, стоявший впереди, разглядывал нас в зеркало заднего вида: видимо, интересно, чьи песни он вынужден слушать через окно. Рубина расхохоталась: когда мы едем куда-то на машине, она любит поиграть в Тельму и Луизу[3]. За все эти месяцы я не пропела ни куплета, а вот из ее квартиры нет-нет да и доносились крещендо, диминуэндо или какой-нибудь припев. Моя диафрагма сжалась, дыхание сбивалось.
Самира замечает нас первой и идет навстречу. Секундное сомнение – и я обнимаю ее, улавливаю запах ее духов. На ней белое платье с кружевными вставками, за которыми видна смуглая кожа, – выглядит почти как невеста. Она единственная из Пескары и единственная уточнила в чате, как добраться до этого места. Остальные осторожнее: здороваются, соблюдая дистанцию, машут друг другу руками. Они стоят широком кругом, Мило в центре. Не думала, что я так по ним скучала. У всех на лицах маски.
– Рад вас видеть! – маэстро игриво кланяется.
Его глаза блестят, мочка уха тоже. Он осматривается вокруг: нас чуть больше половины.
– Видимо, отсутствующие еще побаиваются, я их понимаю, – говорит он.
Он сожалеет, что нет тенора, но мы все равно решаем начинать. «На открытом воздухе петь сложнее, – предупреждает маэстро, – голоса развеиваются, звучат непривычно». Мы встаем в два ряда, но не так близко, как раньше. Мило подходит к Рубине, тихо шепчет ей что-то. Отвечая ему, она осторожно опускает маску.
Я врастаю ногами в землю, расслабляю нижнюю челюсть. Во время распевки я чувствую себя нелепо, оказавшись без защиты стен. «Мио-о-о-о-о». Щебет птиц отвлекает, вековые ветки перешептываются над нашими головами. «Мио-о-о-о-о». Распевку прерывает шум торопливых шагов по гравию: Пьерлуиджи взбегает на вершину, мы встречаем его аплодисментами. На нем по-прежнему ортопедические ботинки и майка с фирменным логотипом. Теперь у нас есть тенор.
– Вспомним «Эдерлези»[4]? – спрашивает Самира.
Песня на ее цыганском языке, поэтому ей очень хочется спеть именно ее. Но Мило считает, что нам еще рано, начинать надо с давно разученного.
– А «Эдерлези» обязательно споем на следующей неделе, – обещает он.
Из всех руководителей, которых наш хор за долгие годы существования сменил немало, Мило самый открытый. В детстве учитель пения казался мне стариком, перед его мутными глазами мы пели только песни на диалекте и «Аве Мария». Мы репетировали в пустовавшем зале местного культурного центра. Зимой, когда репетиция заканчивалась, на улице было уже темно. Чтобы добраться до дома, я садилась на площади в автобус с широко распахивавшимися дверями и без света внутри. Поездки на том полуразвалившемся автобусе были единственными моими путешествиями. В автобусе в такое время почти никого, разве что кто-нибудь спал, скрючившись, на задних сиденьях.
Дораличе мечтала объездить весь мир и смеялась над тем, что я довольствуюсь своими десятью километрами вверх-вниз по одному маршруту. Я жила в деревне, а хор связывал меня с поселком. Он всегда носил его имя, хор был местной гордостью. Однажды, много лет назад, мы даже выступали в Ватикане на Рождество.
– Начнем с «O magnum mysterium»[5], – объявляет маэстро.
Мне непросто дается начинать все заново. Мы тут же встаем плотнее, нарушая метровую дистанцию. Мило не обращает на это внимания. Я боюсь чужого дыхания. Неприятный запах изо рта, доносящийся из-за моей спины, пугает меня: он подсказывает что мы стоим слишком близко друг к другу.
Рубина тем временем не побоялась снять маску при разговоре с Мило. Я никогда не видела ее так близко к мужчине. Со дня смерти ее мужа прошло много лет. Джулио тогда был совсем маленький.
А еще я вижу себя, одинокую. Мне не хватает кого-то рядом. Мне не хватает отношений, близости в повседневных мелочах. Сидеть за столом друг напротив друга, смотреть друг другу в глаза. Это и есть любовь, которой у меня больше нет. Она превратилась в ностальгию.
Сложенная чашечкой ладонь закрывает ухо, я пытаюсь вернуть свой голос. За пределами наших тел пространство слишком велико, чтобы пронзить его пением. Но дуб все же колышется, или мне так кажется.
